лице потрясение.
Массивная фигура в стальных ребристых доспехах, ржавых, ветхих, с рваными неровными дырами на груди, боках и на круглом арбузовидном шлеме, походила на всеми забытый памятник. Из щелей доспеха прорастали колосья, делая погибшего жалким и одиноким. Порабощённым пшеницей.
Всеми забытым.
— Килли? Здесь?!
— Осмотрись, — предложил я. — Тебя так заворожила зловещая постройка, что ты упустила всё, находящееся вокруг. Учись, главного в таких местах нет. Иначе, в будущем, отвлекаясь на что-то, ты можешь упустить затаившуюся опасность прямо у себя под ногами.
Из пшеницы тут и там торчали ржавые островки — верхушки квадратных, круглых, пирамидальных шлемов.
— Сколько же их тут?!
— Много. Когда-то здесь прошла большая битва, а этот металл — лишь память о ней. Погибая, килли исчезают. Остаются только их доспехи и оружие.
— Памятники существам Шельфа.
— Можно и так сказать. Пойдём. Нас заждались.
Возле церкви запах изменился. Железо слабело, на его место приходил тяжёлый грибной дух. Вход был давно завален, но справа, в стене, имелась широкая трещина.
Пришлось пригнуться под острыми каменными выступами, войти первым, затем посторониться, пропуская Элфи. Она остановилась, осматривая длинное узкое помещение с высоким сводчатым потолком, кое-где обрушившимся, из-за чего сквозь рваные отверстия крыши лился бледно-розовый свет. В этом была своя красота. Паутина световых лучей пронзала внутреннее убранство всеми забытой церкви Рут, делая её совершенно особенной и уникальной.
Ибо вся она, от стен до потолка, заросла грибами.
Широкие шляпки, тёмно-бордовые, бугристые, пластинчатые снизу, маслянисто блестели от густой слизи, капельками собирающейся на их краях, бледно мерцающей багряным светом. Они росли столь плотно друг к другу, что напоминали мидии на морских камнях — не видно основы, к которой крепятся.
Грибная колония полностью изменила убранство церкви, пожрала фрески, распустилась на крыше необычными узорами, чем-то напоминающими гигантские плотоядные цветы. Было слышно, как слизь капает вниз. Тяжело и медленно.
Кап.
Кап.
Кап.
Несколько густых капель упали на наши соломенные плащи и треуголки.
Я, не глядя, взял Элфи за запястье, повёл к провалу в полу, в распахнутый грибной зев, в мрачную тёплую неизвестность, освещаемую лишь внутренним светом сформировавшихся здесь наростов.
Ступени — широкие, огрубевшие за века грибные шляпы — вели вниз, по коридору, спиральным червём вкручивающимся в землю, туда, где скрытая от глаз, находилась круглая пещера с куполообразным потолком, не имеющая ничего общего с церковью Рут, расположенной над ней.
Яркие росчерки сияния наростов, тяжёлый влажный дух древнего леса, бледный мицелий, толстым мягким слоем, переплетённым ковром, лежащий под ногами, выступы и извивы колоссальной колонии гриба, нависали над нами сталактитами, закрывая толстыми пластинчатыми телами то, что скрывалось за ними.
Там, в полумраке, у круглой стены, возле провалившегося сверху и расколотого алтаря Рут, давно потерявшего силу, едва узнаваемого под разросшейся грибницей, жил хозяин этого места.
Элфи, как и я, заметила движение в густой тени, сбилась с шага.
— У тебя снова потёмки! — сказал я громко. — Как мне вас знакомить?
Шляпки колонии — от самых огромных и древних, до самых маленьких, едва появившихся, начали разгораться внутренним багровым огнём, разгоняя полумрак. И тень, испуганная происходящими изменениями, в панике заметалась по залу, забилась в самый дальний угол.
Элфи смотрела во все глаза на человека, некогда поражённого спорами в глубине Ила и теперь ставшего основой того, что проросло в церкви Рут.
Он был склеен с грибной стеной: из неё торчал только торс в стальной кирасе и правая мускулистая рука с грубыми лиловыми волдырями, так и не решившими распуститься мицелием. Конусовидный, с высоким гребнем, медно-блестящий шлем с широкой стрелкой наносника и волнообразными нащёчниками почти полностью прятал лицо. Оно заросло коричневыми плодовыми телами, видимыми на всех незакрытых сталью участках, исключая глазницы с розоватыми, безумными, на выкате глазами. Из этой бурой, корковатой субстанции «лица» с расползшимся носом, седой неопрятной метёлкой торчала лохматая борода.
Гриб пожрал его, слился с ним, стал им, разворотил тело, «разбросав» то по стене, деформировав его, так что едва угадывались детали, скрытые плодовыми телами. Оголившийся фрагмент позвоночника, где каждый позвонок не уступал размерами позвонку слона, кривым изгибом, по форме напоминающим топор, полз по стене, терялся среди ножек и шляпок.
А ещё, и это следует отметить, встретивший нас что при жизни, что сейчас, был довольно крупным человеком, настоящим великаном, выигрывая в этом у Громилы и Ларченкова. Что и не удивительно, особенно если знать, кто перед тобой.
— Так-так-так, — тон у него был удивительно весёлый. — Неужели я узнаю вести о моём любимом городе? Давно ты не приходил, Раус.
— Здравствуй, Морхельнкригер, — я пожал здоровенную широкую лапу, затем крякнул, когда он притянул меня к себе, обнял целой рукой, подавшись вперёд. — Тише, дери тебя совы! Раздавишь, медведь!
Спор я не боялся. Колония Морхельнкригера безвредна и распространяется только грибницей. Иначе и без того редкие посетители давно бы исчезли.
Он хохотнул, саданул меня по плечу (я аж присел), шлем с прорезями повернулся в сторону гостьи:
— Ты нашёл сокровище? Кто эта прекрасная пташка?
— Позволь представить тебе юную ритессу Элфи Люнгенкраут.
— Очарован, ритесса, — Морхельнкригер коснулся губами её руки, жадно поглощая глазами.
— Взаимно, риттер, — девчонка держалась с достоинством и старалась не удивляться.
— Она твоя копия. Или… — он нахмурился, догадываясь. — Рейна?
— Рейна.
— Что же, — его взгляд потеплел. — Значит, ты не остался одинок. Хорошо. Хотя, конечно, дери тебя совы, ни словом не обмолвился за годы. Но я рад, что в вашем роду наконец-то расцвёл прекрасный цветок. Давно пора. Фрок знает о ней?
— Как ты думаешь, от неё можно скрыть подобное?
Мы оба усмехнулись.
— Вы знакомы с Фрок? — удивилась Элфи.
Морхельнкригер наградил меня укоряющим взглядом:
— По меньшей мере оскорбительно, что ты ни словом не обмолвился обо мне. Конечно же я знаком с Фрок, юная ритесса. Когда-то я учил её, а потом она привела ко мне сына, а тот своего сына, а тот брата.
— Учил Фрок? Она приходила в Ил?
— В молодости, — сказал я. — И ей тут не понравилось. А потом привела отца, сочтя, что негоже оставить его без знаний. Полагаю, она корит себя за это до сих пор, ибо понятно, к чему всё привело.
— Её вины в гибели Аберхта нет, — не согласился Морхельнкригер. — Ил забрал твоего отца, как когда-то забрал Когтеточку. Такое, к сожалению, случается. Меня он
