перевела Майя.
Я уже видела, как назревает буря, и прежде чем подумала, сказала:
— Иногда взрослые отвечают «не сейчас», когда боятся сказать «да» и потом не справиться.
Тишина.
Воспитательницы перестали дышать, психолог застыла, а Майя перевела взгляд с меня на отца.
— Он боится?
О нет.
Я медленно обернулась. Воронцов стоял так неподвижно, что был похож на памятник собственному гневу.
— Ева, — произнёс он очень спокойно, — на минуту.
Майя вцепилась в мой свитер ещё крепче.
— Нет.
— Майя.
— Нет! Ты её опять заберёшь, и она уйдёт!
Голос у девочки сорвался. Я осторожно коснулась её плеча.
— Эй. Я никуда не денусь за минуту, ладно? Я просто поговорю и вернусь.
— Обещаешь?
Я замерла. Плохое слово. Очень плохое. Для ребёнка, который уже боится потерь.
— Обещаю, что постараюсь, — сказала я мягко.
Она не сразу, но отпустила. Я встала и пошла за ним в соседнюю комнату.
Как только дверь закрылась, я развернулась:
— Не смейте так на меня смотреть.
— А как мне на вас смотреть? — спросил он тихо.
— Не как на человека, который только что пробил вашу броню.
Он приблизился. Неспешно. Опасно.
— Вы лезете туда, куда не имеете права.
— Я сказала правду.
— Вы ничего обо мне не знаете.
— Зато вижу. Вы боитесь, что она ко мне потянется, а вы не сможете это контролировать.
— Я контролирую всё.
— В этом и проблема.
Он остановился совсем близко.
— Считаете себя умной?
— На вашем фоне — особенно.
— Это ненадолго.
— Посмотрим.
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. И это было плохо. Очень плохо. Потому что злость вдруг перестала быть единственным, что я чувствовала.
Он был слишком близко, слишком красив той опасной, мужской, холодной красотой, которую особенно хочется ненавидеть. И, кажется, он тоже это заметил — не мысль, не чувство, а сам факт напряжения.
— Не надо, — сказала я тихо.
— Чего именно?
— Смотреть так, будто вам стало интересно.
— А если стало?
— Тогда у нас обоих большие проблемы.
Он чуть наклонил голову.
— У вас слишком высокая самооценка для женщины, которая вчера мыла мои полы.
Я усмехнулась медленно, зло.
— А у вас слишком больное самолюбие для мужчины, которого можно было так легко вывести из себя.
— Вы не вывели. Вы лишь испачкали костюм.
— Не врите хотя бы себе.
Он выдохнул. Тоже медленно. Будто сдерживал не раздражение — что-то другое.
Потом отступил на шаг.
— Возвращайтесь к Майе.
— С удовольствием.
— И Ева.
— Что ещё?
— Не делайте из неё способ победить меня.
Я замерла. Потом очень тихо ответила:
— А вы не делайте из неё способ купить меня.
И вышла.
Глава 7
Глава 7
Глава 7
В тот же вечер мне прислали график. Не расписание — приговор с таймингом. Стилист, базовое интервью с психологом проекта, фотофиксация, куратор, знакомство с другими участницами, ужин в доме Воронцова. Я смотрела на экран и испытывала острое желание симулировать чуму. Телефон почти тут же пиликнул ещё раз — сообщение от Влада.
«Не нервничай. Никто тебя не съест. Ну, почти. P.S. На стилиста соглашайся, ты симпатичная, но очень прячешься».
Я уставилась на это сообщение с выражением глубокой личной неприязни и отправила в ответ лаконичное: «Сдохни».
Он мгновенно прислал: «Уже пытался. Не отпустили».
Именно в этот момент позвонил Макс.
— Ну? — спросил он вместо приветствия. — Ты уже в секте богатых людей?
— Я на испытательном сроке у сатаны.
— Значит, всё-таки согласилась.
— Да.
— Как себя чувствуешь?
Я хотела сказать «нормально», но не смогла.
— Как будто подписала договор на аренду собственного спокойствия.
— Мило. А деньги?
— Первый перевод сегодня ушёл в клинику.
На том конце повисла долгая пауза. Такая, в которой человек одновременно благодарен и ненавидит, что вообще вынужден быть благодарным.
— Ева…
— Только не начинай.
— Я просто…
— Нет. Даже не думай извиняться за то, что ты жив и тебе нужна помощь. Если кто-то из нас и должен извиняться, то точно не ты.
Он тихо выдохнул.
— Ладно. Тогда расскажи лучше, как там твой ледяной миллиардер.
Я помолчала. Вопрос был простой. Ответ — не очень.
— Он сложный, — сказала я.
— Перевожу: красивый и невыносимый.
— Перевожу: если ты сейчас не заткнёшься, я приеду и добью тебя подушкой.
— Всё, понял. Значит, прям плохо.
Очень плохо, Макс. Очень.
На следующий день стилист встретила меня с выражением лица женщины, которая всю жизнь мечтала реставрировать гуманитарную помощь.
— Ева, — пропела она, обходя меня кругом. — Ну что ж. База хорошая.
— Вы сейчас сказали это как продавец квартиры после пожара.
— Нет, милая, — улыбнулась она. — Я сказала это как человек, который уже видит, что можно сделать.
— А если я не хочу, чтобы из меня что-то делали?
— Поздно. Ты подписалась на медиа-формат.
Через час на меня из зеркала смотрела более собранная, свежая и опасно заметная версия меня самой. Не кукла. Не глянец. Но лицо стало чётче, волосы — мягче, а я сама — как будто менее защищённой. Будто с меня сняли часть привычной брони и выставили под яркий свет.
— Вот, — удовлетворённо сказала стилистка. — Теперь видно, что ты не просто острая на язык, а ещё и красивая.
— Спасибо, я уже страдаю.
Психолог проекта бесил не меньше. Мягкий голос, спокойное лицо, профессиональная терпимость и привычка вытаскивать из людей то, что они сами прячут поглубже.
— У вас сильная защитная агрессия, — отметил он почти сразу.
— А у вас сильная наблюдательность. Поздравляю.
— Вы привыкли справляться одна.
— А вы привыкли зарабатывать на очевидном?
Он что-то записал и спросил:
— А мужчины вроде Арсения Воронцова, как правило, вызывают у вас какую реакцию?
— Желание огреть чем-нибудь тяжёлым.
— Почему?
— Потому что они привыкли решать за других.
— А если за этим есть страх?
Я усмехнулась.
— Тогда это страх в очень дорогой упаковке.
— Вас к нему тянет?
Я аж откинулась на спинку.
— Вы быстро перешли к пошлым вопросам.
— Это не пошлый вопрос. Это вопрос про динамику.
— Нет, — ответила я слишком быстро.
Он ничего
