мы угроза, которую проще прогнать, чем понять.
— А если попробовать проникнуть в Веларрон? — предлагает Халем. — Я могу отправить туда своих наблюдателей тайно. Они выяснят, что происходит, услышат разговоры, поймут, куда пропадают эриды, которые не вернулись с охоты. Может, причина не в лесу, а в самом городе.
— Селина Эйвен ясно сказала, — Реваль наклоняется вперёд. — Всадники остановились за мостом, они не перешли нашу границу. Они показали, что могут преследовать, но не готовы идти дальше. Может, это предупреждение, а может — проверка. Но если мы сами пересечём черту, тогда нарушителями станем уже мы.
— Я запретил посещать их государство, — спокойно, но твёрдо останавливает Эзар Дарр. — Никто из нас не должен проникать в Веларрон без моего разрешения. Наблюдать в Запредельном лесу — можно. Переходить границу — нельзя. Запомните это, прежде чем действовать.
Я задерживаю взгляд на Верховном. Из всех государств, что окружают Запредельный лес, только Веларрон всегда умел держать границу так, что ни один из наших, даже самые опытные, не могли пересечь её незаметно. Иногда кажется, что у веларронцев особое чутьё на нас. Они не терпят чужаков. Если кто и исчезал навсегда, чаще всего это случалось, как раз возле Веларрона.
Воздух в зале становится тяжелее. Советники переглядываются, кто-то шепчет Верховному, кто-то просто сжимает пальцы, будто каждый про себя считает, сколько ещё можно терпеть эту холодную войну за каждую тропу в лесу.
В этот момент Сейра вдруг замирает, взгляд цепляется за Эзара Дарра, рука с пером зависает над страницей.
— Есть ещё одна вещь… — говорит она осторожно. — Может быть, им нужно то, о чём давно никто не говорил вслух. Возможно — то, что скрывают старые сказания о наших… слезах.
В зале на секунду становится по-настоящему тихо. Чувствую, как все разом смотрят на неё: кто-то с раздражением, кто-то с опаской. Ривен резко выпрямляется, будто собирается что-то возразить, но сдерживается. Орвин отводит взгляд, а Реваль морщит лоб, явно недовольный тем, что разговор уходит в сторону легенд.
— Довольно. Мы не обсуждаем мифы, — произносит Верховный ровно. — Старые сказания и страхи не должны управлять нашими решениями. Если люди ищут то, что давно забыто, это их проблема и их жадность. Наша задача — не повторять ошибки прошлого. С этого дня никто не упоминает о слезах вне этого круга. Ни в рассказах, ни в предупреждениях. Любой, кто нарушит это правило, будет отвечать передо мной. Если у людей есть новые намерения — узнаем, если хотят войны — мы ответим. Но не будем больше подкармливать старые ужасы.
Он задерживает взгляд на каждом из нас, ясно давая понять: ни малейших исключений, никаких обсуждений вне этого зала. Кто-то опускает глаза, кто-то, наоборот, поднимает взгляд на Верховного, но никто не спорит. Слово «слеза» здесь — как заклинание, которое может разрушить весь порядок.
— Часть добытого имфириона собирается во фриалы, — подводит итог Верховный, складывая руки перед собой. — Охота только парами, никакой самовольной добычи. Границу Веларрона не пересекать без моего разрешения.
— Если кто-то не вернётся с охоты, — негромко добавляет Сейра, не поднимая глаз, — его имя будет вписано в Книгу Памяти.
Она аккуратно поправляет страницы, возвращаясь к своей обычной работе, как будто этим жестом приводит зал к тому порядку, где даже смерть подчиняется правилам.
— Совет окончен, — заключает Верховный, плавно вставая с трона. Советники поднимаются за ним, кто-то кивает, кто-то напряжённо сжимает мантию у горла. Все расходятся молча, у каждого на плечах появляется новая тяжесть.
— Селина. Останься, — голос Эзара доносится мне в спину. Я останавливаюсь у выхода, плечи цепенеют. Зал быстро пустеет: кто-то выходит сразу, кто-то задерживается у двери, обсуждая что-то вполголоса. Скрипят шаги, створки закрываются. В конце остаёмся только вдвоём.
Верховный не торопится начинать разговор. Он складывает руки за спиной, медленно обходит стол, останавливается у высокого окна. За окном видно ледяное озеро между скалами — тяжёлое, серое, словно собирает на себе все забытые имена.
— Знаешь, — спокойно говорит он, почти мягко, — я помню, как впервые увидел тебя здесь. Ты была совсем маленькой. Стояла у стены, сжав кулаки, готовая ударить любого, кто попробует подойти ближе. Уже тогда ты была слишком смелой и упрямой, даже для эрида. Не отступала и не пряталась.
— Я помню. Тогда ты сказал, что с этого дня будешь решать всё за меня, раз моих родителей больше нет.
— Именно так я и сказал, — отвечает он. — И с того дня я делал всё, чтобы твоя смелость не стала безрассудством, а упрямство — слабостью. Я учил тебя выбирать, где это может послужить роду, а где — сломать.
Мысленно усмехаюсь. Выбирать? Нет, Эзар. Ты никогда не давал мне настоящего выбора. С девяти лет ты воспитывал не ребёнка и не охотницу, а свою ручную волчицу, которой можно управлять во имя «блага рода». Он говорит о выборе, а внутри у меня нарастает глухое раздражение. Кто бы мне его дал, этот выбор. Всё, что мне позволено — подчиняться, исполнять, не задавать вопросов. Он всегда повторяет, что у эридов нет свободы, есть только долг и те, кто этим долгом распоряжается
Верховный плавно разворачивается от окна, не спеша, будто у него впереди целая вечность. Плащ мягко скользит по полу, белая ткань улавливает солнечные блики. Он смотрит прямо на меня, взгляд становится тяжёлым, будто взвешивает мою позу, ту самую упрямую прямоту, с которой я стою перед ним.
— Быть Верховным, Селина, — продолжает он, — значит брать на себя груз, который не делишь ни с кем, даже с самыми близкими. Иногда приходится принимать решения, которые нельзя озвучить даже перед собой. Но эти решения всегда принимаются во благо рода, никогда ради личной прихоти, даже если окружающим кажется иначе.
— Во благо рода, — повторяю я, стараясь не отводить взгляд, но внутри всё время звучит немой вопрос: во благо кого именно? Себя? Меня? Нас всех?
Эзар не спешит говорить дальше. Просто изучает меня, как будто смотрит на ледяную трещину: не знаешь, когда подломится, но понимаешь — если это случится, треск будет слышен по всему Луциору.
— Ты знаешь, что я имею в виду, Селина. То, что ты сделала, останется между нами. Не для Свода событий. Не для Совета. Не для тех, кто придёт после. Это не подвиг, не ошибка, не месть. Это
