той же победной миной: "ну, я же говорил тебе, дурачок, а ты не верил". Но это ничуть не трогало юношу. Теперь он понимал, что рассказы про тетради не враньё и не попытка его заманить в какое-то хитрое предприятие. Тетради были подлинным руководством для какого-то производства. А написаны от руки… Скорее всего потому, что кто-то умный решил скопировать важный техпроцесс, не делая из этого огласки. Писал всё это, возможно по памяти и втихаря. Но у юноши, после ознакомления, сразу появились вопросы к обладателю тетрадей, и он произнёс:
— А не могли бы вы, мой друг гостеприимный, поведать мне откуда эта мудрость? Иль чья рука всё это записала?
И тут, как-то даже неожиданно, весёлое и снисходительное благодушие хозяина дома в одну секунду испарилось, его взгляд стал серьёзен, а потом он и ответил:
— Я не знаю, кто всё это записал, а тетради я — нашёл.
Причём он не стал уточнять, где и при каких обстоятельствах это произошло. И поняв всю серьёзность Моргенштерна, юноша не стал задавать следующих вопросов. И сказал с вежливой улыбкой.
— Ну что ж, я видел то, зачем сюда явился, теперь мне нужно время всё обдумать.
— А чего там обдумывать? — без всякого энтузиазма заявляет Фридрих Моисеевич. — Тут, думай не думай, а если у вас нет хорошего специалиста, так и думать особо не о чем. Пока кто-то не растолкует про что это всё, — он стучит пальцем по тетрадям, — ни о чем можно и не думать. А нормальных учёных в Кобринском нет, это факт. Вернее, они есть, но все они сидят на цепях в подвалах у мамы, и вряд ли кто-то из них увидит дневной свет, когда-нибудь.
— А может быть, тетради эти, удастся показать в других местах, — предложил Свиньин. В общем-то он был согласен с хозяином дома. Но искал какой-то выход. — Уверен я, что в городах больших специалиста отыскать возможно. Вы думали когда-нибудь об этом?
— Думал, — заявляет Фридрих Моисеевич. И повторяет, чуть сдвинув шляпу на затылок и почёсывая лоб: — Думал. А ещё я думал, что если тетради эти окажутся тем… Ну… Если имеют ту ценность, на которую я рассчитываю, то в том большом городе, куда я с ними приеду… я просто исчезну.
Теперь шиноби молчит. А что тут можно сказать? В словах Моргенштерна безусловно есть смысл, есть понимание ситуации. Одинокий человек, не являющийся членом какого-либо сплочённого городского коллектива и при этом обременённый значимыми ценностями, в городе долго не продержится. Скорее всего он исчезнет раз и навсегда в районе какого-нибудь распределителя городской клоаки. И можно, конечно, сказать Моргенштерну: да не нужно волноваться, я обеспечу вам безопасность. Всё будет хорошо, и вы получите кучу денег, если согласитесь прихватить тетради и поехать со мной. Вот только Моргенштерн скорее всего понимал, что именно эти фразы про гарантии, про полную безопасность и главное про скорое богатство слышали те самые люди, чьими телами потом забиваются стоки городской канализации. А тут, в Кобринском, под крылышком у службы безопасности мамаши Эндельман, за крепкой дверью и не менее крепкими ставнями, этот странный человек мог чувствовать себя в относительной безопасности.
— Возможно, правы вы, — соглашается юноша и встаёт. — Теперь же мне пора. Пойду, но за посольскими делами я о тетрадях забывать не буду. — Свиньин поклонился и надел свою шляпу.
— Ну-ну, — напутствовал его Моргенштерн. — Думайте, думайте, может придумаете что-нибудь. — И увидав, что и Левитан встаёт со своего места, он говорит ему: — А ты, парнокопытное, что, тоже что ли уходишь?
— А что мне тут делать? — Пробурчал доносчик. Но как-то без особой уверенности в голосе.
И тогда Моргенштерн взял со стола бутылку водки за горлышко и потряс её, явно показывая собеседнику: ну, гляди. Видишь, что у меня есть? Видишь? И в ёмкости от этой тряски жидкость начала весело плескаться, чем сильно смутила и без того не очень-то решительного доносчика. А к этому хозяин дома ещё и бросил в виде последнего козыря:
— И змея у меня уже сварилась.
И тогда Левитан произнёс твёрдо:
— Имей ввиду, из блюдца я больше лакать не буду, я тебе не кот какой-нибудь облезлый.
— Не будешь, не будешь, — сразу согласился Моргенштерн, но улыбался он при этом весьма зловеще и добавлял. — Какой-же ты кот, ты совсем не кот. Вообще не кот и не облезлый даже.
После этого, доносчик глядит на юношу и сообщает ему:
— Я, наверное, тут останусь, видите, друг просит посидеть, поговорить хочет. А я его в одиночестве оставить не могу.
— Да, он останется, этому стафилококку нужно набраться новых, острых ощущений, — поддержал Левитана хозяин дома, — а то у нас на новый, на восьмой донос всё никак вдохновения не набирается.
И шиноби оглядывает их обоих и кивает:
— Как интересно, я давненько не встречал таких воистину высоких отношений.
⠀⠀
*⠀⠀*⠀⠀*
Дождя на улице не было, закончился на какое-то время, а вот шпик никуда не делся. Бродил, одинокий, по берегу болота и делал вид, что наслаждается местными отвратными пейзажами. А шиноби пошёл обратно, но теперь он шёл другой дорогой, так как хотел изучить и этот район города. И заодно найти где-то в центре улицу Скользких лещей. А ещё и поесть. Ужинать в поместье в столовой для купцов, он не хотел — больно дорого.
И всё задуманное молодой человек осуществил ещё до того, как на Кобринское стал опускаться вечер. Он, сначала, нашёл улицу, где находился клуб «Весёлый ногодрыг». И сразу узнал это здание. Большое. Двери кривые. Перед входом газовый фонарь. Так что ему даже не нужно было читать вывеску. Конечно, юноше хотелось остановиться, и повнимательнее всё разглядеть, и может даже зайти внутрь, но человек, что устало плёлся за ним от самого болота, не должен был понять, что у шиноби к этому зданию есть какой-то интерес. И посему молодой человек прошёл мимо танцевального клуба, а через две улицы зашёл в первую попавшуюся забегаловку, чтобы поесть. И почему-то выбрал из меню именно отварную змею, которая с укропом и рыбьим жиром оказалась очень даже недурственной. После, уже сытый и немного уставший, двинулся к поместью, у ворот которого и «распрощался» с наружным наблюдением и пошёл к себе в домик. А там его ждала Муми. Как обычно, уже принесли из столовой ужин для господина посланника. Шиноби взглянул на белые тарелки, на хороший хлеб и на солидный хвост омара под острым соусом, и ещё на всякие закуски, что были на подносе и со вздохом
