опустил салфетку.
— Что, опять? — Почти возмутилась его ассистентка. Она подошла к столу и подняла салфетку над подносом. — Вы даже это есть не будете?
— Я уже сыт, — с некоторым сожалением отвечал он, конечно, с сожалением. Змея и омар, разве можно сравнивать, но всё равно, он не хотел рисковать, тем более рисковать перед самыми важными днями за всю его миссию, — и, если пожелаешь, то можешь это съесть.
— Вы точно не будете? — не верила ему Муми. Она не понимала, как можно отказываться от такого.
— Не буду, можешь есть, а как поешь, займись моим костюмом. — Он полагал, что завтра ему, должны… Вернее, не должны, но могут сообщить о решении совета раввинов, а потому хотел утром быть к этому готовым и выглядеть безукоризненно.
Но прежде, чем лечь, он поинтересовался у Муми, которая развешивала его онучи у печки:
— А не искал ли кто меня, пока я был в отлучке?
— Оф коз, приходил какой-то мэн из управления делами, а ещё таскалась тут Лиля обдолбанная… Два раза приходила аскед эбаут ю, хотела вам новые стихи читать, да я не открыла, а она мне их через щёлочку двери начинала орать, так я ей ту сэй, чтобы шла на хауз, спать…
— Постой-постой, — Свиньин был немного утомлён к вечеру и до него не сразу дошли первые её слова, — ещё раз повтори, кто первый приходил ко мне ещё до поэтессы?
— Ну, ван мэн, пришёл и сказал, что он из управления делами мамаши, фром гувермент, слава демократии, и сказал, что чего-то они там решили, и сказал, что «уполномочен предать вам решение совета раввинов».
И шиноби замер возле кровати, в которую уже готов был лечь. Он с укором смотрит на Муми:
— И от чего же ты про то мне сразу не сказала?
— Ну, откуда же я знала-то? — Муми уже развесила все его вещи возле печи. И она тут же расстраивается. — Господин, я что, подвела вас?
Он машет рукой: ладно, ничего страшного. Потом смотрит в окно, а там уже… Восемь вечера, дождь. В общем темень несусветная. И нет сейчас никакого смысла одеваться в мокрую одежду и бежать во дворец: там давно заперты все двери, а все служащие разошлись по своим квартирам. Молодой человек понимает, что сегодня он уже ничего не узнает и сделав Муми успокаивающий жест, сам принимается правильно дышать и выполнять те самые спокойные и неторопливые вечерние упражнения, которые должны способствовать быстрому засыпания и крепкому сну.
⠀⠀
*⠀⠀*⠀⠀*
Долго валяться в такое утро в кровати, пусть она даже будет очень сухой и тёплой, шиноби, естественно, не мог. Внутренний его будильник поднял Ратибора за час до рассвета.
— Вы уже встали, да? Слава демократии. — Муми, спавшая калачиком у него в ногах, села на кровать и стала потягиваться. — Что, воду вам греть?
— Ты же не первый день при мне, должна уже запомнить, что воду греть особой нет нужды, — отвечал он, проделывая комплекс силовых упражнений, соответствующих утру и пробуждению. — Я пользуюсь такой, какая есть.
— Да просто господа благородные всегда орут как резаные игуаны, если нет тёплой воды, — бубнила ассистентка, вылезая из тёплой постели и напяливая неимоверно широкие штаны на свои худые ноги.
— В который раз тебе я повторяю: не из господ я, не из благородных, — назидательно произносит юноша, не снижая интенсивности своих упражнений.
— Да помню я, — бубнит Муми, она ходит по дому босая, нечёсаная, всё ещё заспанная. Заливает воду в рукомойник, а под него ставит таз. Кладёт мыло на полочку.
Шиноби наконец закончил утреннюю зарядку и идёт к умывальнику, и с удовольствием начинает мыться. А Муми, стоя рядом, держит полотенце и спрашивает:
— За завтраком для вас бежать?
— Ну, ты же знаешь, что он мне не нужен, поем потом. Но если вдруг решишь сама поесть, сходи в столовую, и забери там ту порцию что мне отведена.
— Нессесерли схожу, я так хорошо никогда в жизни не ела как ту ит виз ю, господин. Слава демократии. — Заверила его ассистентка, подавая Свиньину полотенце.
Он омыл себя. Конечно, молодой человек давно хотел сходить в баню, и серьёзно вымыться там, вымыться как следует, как какой-нибудь гой-пейзанин, что тяжело работает с утра до вечера, но сейчас он готов довольствоваться лёгким господским омовением.
А ассистентка уже подавала ему одежду, и он одевался. Шиноби вышел из дома, когда ещё было темно. А если к предрассветной темноте добавить ещё непроглядный туман… Но тут ему на помощь пришёл слух, едва он вышел из дому и сделал несколько шагов по песчаной дорожке, как услыхал впереди себя какой-то звук. Молодой человек сразу классифицировал его, как трагический стон. Глубокий и с надрывом. Он становился и замер.
«Кто стонет тут в тумане предрассветном? Чей дух страдает, дожидаясь солнца? Неужто зомби, что сражён болезнью ещё не до конца, пробрался за забор поместья, и бродит в темноте, ища себе на завтрак пропитанья?»
Рука юноши легла на рукоять вакидзаси, а на нос он натянул маску. И тут шиноби уже подумал о том, что было бы разумным вернуться в дом за копьём. Подпускать к себе крайне заразное существо на расстояние руки дело не очень-то умное. А из чёрной пелены тумана снова донеслись звуки. То был новый, тяжёлый, не то стон, не то вздох. И на этот раз молодому человеку показалось, что в этих звуках он уловил какие-то едва распознаваемые оттенки уже знакомых ему тембров.
Свиньин поэтому и не повернул к дому за оружием, а продолжал стоять в утренней мгле. Он замер, не издавая ни звука. Но руку с оружия не убирал. И вскоре услышал новый стон, а за ним последовала и целая словесная тирада. То есть, существо, сотрясавшее утро трагичным воем, не было безмозглым чудовищем. Слова были едва различимы, человек из тумана скорее бормотал, чем говорил, но кое-что юноше разобрать всё-таки удалось…
— Гойская свинья… Бу-бу-бу… Спит… Бу-бу… Промок до нитки… Эхе-хе-хе-хе… Уа-ууу-ооо… Как это мне всё… бу-бу-бу…
Шиноби начал догадываться насчёт того, кто там стонет и страдает в предрассветной тиши, на доороге. Но всё ещё не делал ни одного движения, чтобы не выдать себя. И вскоре после нескольких, слегка скрипящихзвуков шагов по мокрому песку, он услышал новые слова, после длинного вздоха:
— О-о-ох-хо-хо-хо… Чтобы они все сдохли… Ну что за жизнь такая!? Ну, как так можно… Охо-хох… Она меня точно, бросит…
Да, теперь шиноби окончательно уверился в том, что ему известен «источник» этих вздохов, стонов и
