же как я соорудил в прошлый раз. Так что ты в безопасности. Будешь выступать только в роли тяговой силы и драться со слизнем не придётся.
Петруха почесал подбородок, заросший рыжеватой щетиной. Нахмурился и пробормотал негромко:
— Это даже обидно как-то. Тяговая сила, скажешь тоже. Я тебе что лошадь?
— Скорее лось. — Усмехнулся я. — А обидно тебе будет, если Анфиска за другого выскочит, — резонно заметил я.
— Это верно. Тогда почапали потихоньку. — Кивнул Петруха и крякнув зашагал бодрее.
Упоминание невесты действовало на него лучше любого хлыста. Хотя наверное стоило вяленых лещей вспоминать, они то Петрухе как я понял куда милее, обжора чёртов.
Мы углублялись в лес всё дальше, а тропа становилась всё уже. Под ногами хлюпала чёрная жижа, колёса вязли, телега кренилась на кочках и корнях. Петруха пыхтел и матерился сквозь зубы. Потом перестал материться и просто пыхтел. Сил на ругань уже не оставалось.
— Левее бери, — командовал я указывая лопатой с телеги. — Между теми двумя елями протиснемся.
Протискивались с хрустом и бранью. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Телега застревала на каждом втором корне. Приходилось мне слезать и поддевать колёса лопатой, помогая им перевалиться через препятствие.
— Только ненормальный потащится в такую глухомань. — Буркнул Петруха утирая пот со лба.
— А у нас нормальных нет, — утешил я его. — Один бывший алкоголик, другой однорукий верзила и лентяй по совместительству.
Петруха хмыкнул и дёрнул телегу. Левое переднее колесо наехало на камень с треском. Еловая доска скрипнула, но выдержала, однако осадочек остался. Хватит ли прочности телеге чтобы вернуться в деревню и не развалиться?
Лес густел с каждым шагом. Ели сменились осинами, потом пошёл березняк. Под ногами захлюпало сильнее, а болотный запах резанул по ноздрям.
— Стой, — скомандовал я.
Петруха остановился и привалился к стволу. Лицо красное от натуги, пар валил клубами. Дышал он тяжело и хрипло.
Впереди тропу перегородил бурелом. Три берёзы лежали крест-накрест. Между ними торчали обломки сучьев, острые как колья. Телега здесь не пройдёт, хоть толкай вдесятером. Если бы мы были героями фильма, я бы решил что тропу специально перегородили и нас ждёт засада, но слава богу, никто нас не ждал.
— Бросай телегу, — решил я. — Дальше пешком.
— А обратно как потащим?
— Обратно легче будет. Тропу уже знаем, куб понесём на горбу. Твоём горбу, я то его при всём желании не подниму.
Петруха вздохнул, отвязал дубовый куб от платформы и закинул его на спину одной рукой. Коробка весила килограмм двадцать, но амбал её веса будто не чувствовал.
Я полез через бурелом первым. Перекинул лопату на ту сторону, а после перелез сам, цепляясь за сучья. Рана на предплечье напоминала о себе болью при каждом рывке заставляя корчиться.
Перебравшись через бурелом я заметил что лес преобразился. Деревья расступились, подлесок поредел. Земля стала суше, мох сменился рыжей хвоей. Здесь даже дышать стало заметно легче.
Я шёл впереди, высматривая следы. Искал обожжённую кору, проплешины на грунте. Одним словом пытался обнаружить следы кислотных ожогов от слизней.
Через сотню шагов я учуял знакомый запах. Едкий и кислый, щиплющий ноздри. Напоминал уксусную эссенцию, которой протравливали ржавчину.
— Чуешь? — обернулся я к Петрухе.
Парень наморщил нос и попятился. Лицо его помрачнело, рука дёрнулась к перевязи. Воспоминания о первой встрече со слизнем ещё не выветрились.
— Мы уже близко, — прошептал я. — Держись за мной.
Через полсотни шагов лес оборвался. Мы вышли на поляну, и я невольно присвистнул.
Круглая прогалина шагов тридцать в поперечнике. Ни травинки, ни пучка мха, голая выжженная земля. Серовато-белый налёт покрывал грунт сплошным ковром. Словно кто-то выплеснул цистерну серной кислоты. По краям стояли деревья с обугленной корой. Нижние ветки скрючились и почернели, хвоя пожелтела.
Кислотный ожог, без малейших сомнений. Слизни проползали тут недавно.
— Лучшего места не найти — решил я, оглядев площадку.
Петруха опустил куб на землю и заозирался по сторонам. Судя по выражению лица он был близок к тому чтобы рвануть в деревню.
— Думаешь слизняк сюда вернётся? — уточнил он с сомнением.
— Вернётся как миленькая, — подтвердил я, сбрасывая лопату с плеча. — Мы на его территории, к тому же с угощением. — Я улыбнулся и показал ему небольшой мешочек внутри которого лежали останки зайца недоеденного волками и пара яиц которые я позаимствовал в курятнике утром.
Заяц уже начал подгнивать, из-за чего мясо разило на всю округу. Готов спорить что слизни сползутся на падаль, иначе и быть не может. Я воткнул лопату в грунт и земля поддалась неожиданно легко. Кислота разъела верхний слой, превратив плотную глину в рыхлую кашу, да ещё она и вглубь проникла, растворив корни. Одним словом копать было весьма просто.
— Нужна яма, четыре аршина в глубину, с вертикальными стенками. — объявил я.
Четыре аршина это около трёх метров в глубину. Из такой ямы слизень не должен вылезти. Рухнет в наш куб и проваляется там, пока не вытащим его.
— Четыре аршина? — Петруха присвистнул. — Не многовато?
— В самый раз.
Я копал и отбрасывал грунт в сторону. Лопата входила в землю с мягким чавканьем, благодаря чему первый аршин пошёл я пусть и с трудом, но смог осилить.
Петруха стоял рядом и переминался с ноги на ногу. Здоровая рука чесалась от безделья, а нервишки сбоили из-за того что у него было слишком много времени на раздумья и паранойю.
— Дай лопату, — не выдержал он. — Ковыряешься как бабка на огороде.
Я вылез из ямы и протянул ему инструмент. Петруха спрыгнул вниз, перехватил черенок и воткнул лезвие в грунт. Земля полетела наверх ровными комьями.
Работал он поразительно быстро. Одной покалеченной рукой, он справлялся лучше чем я двумя. Хотя у меня то вторая рука тоже работала кое-как, тем не менее Петруха копал яму со скоростью экскаватора. Не работа, а загляденье!
Мы менялись каждые полчаса. Один копал, другой отдыхал наверху. Яма росла вглубь медленно, но неуклонно.
На втором аршине грунт стал плотнее. Рыхлая кашица сменилась рыжей вязкой глиной. Лопата входила с трудом, приходилось налегать всем весом.
Третий аршин дался тяжелее всего. Глина пошла с камнями, мелкие булыжники звенели о лезвие. Каждый приходилось выковыривать отдельно. Руки ныли, спина горела огнём, а пот заливал глаза.
К середине дня яма достигла нужной глубины. Четыре аршина от
