так и не сказав самого важного, оставив меня наедине с его разрушенной святыней.
Я почувствовал, как кожа на щеках стягивается, как будто татуировки меняют свою форму, врастая в саму кость. Это была чистая концентрированная боль. И моё сознание просто выключилось, не в силах вынести этот запредельный уровень перегрузки. Последнее, что я запомнил, — это крик Ромуэля, который внезапно стал очень далёким.
* * *
А первым, что я почувствовал, очнувшись, был холод каменных ступеней и горький вкус какого-то снадобья. Кто-то пытался разжать мои челюсти и влить в рот тягучую жидкость. Я поперхнулся, закашлялся и открыл глаза. Над Митриимом уже занимался рассвет, но небо затянуло тучами, и на меня упали первые капли воды. Полил дождь, будто стараясь побыстрее смыть с улиц всю кровь и боль, которыми этой ночью мы заполнили улицы города. Дым от пожаров стал гуще и прижался к земле.
«Дождь прямо вовремя, — подумал я, — поможет тушить пожары».
Рядом со мной сидел Ромуэль. Его руки дрожали настолько сильно, что он едва удерживал маленький флакон из синего стекла.
— Очнулся… — выдохнул он. — Слава Единому, ты очнулся. Я думал, ты сгорел изнутри.
Я попытался сесть, опираясь на локти. Голова кружилась, каждый звук отдавался внутри черепа ударом молота. В нескольких шагах от нас всё так же неподвижно лежал Саэн. Его мёртвое обгоревшее лицо теперь казалось спокойным, почти безмятежным на фоне догорающих руин храма.
— Что произошло? — спросил я.
Мой голос звучал чуждо, хрипло, словно я долго кричал в пустоту.
Ромуэль молча протянул мне маленькое карманное зеркальце в серебряной оправе. Его пальцы коснулись моей ладони, и я почувствовал, как он вздрогнул.
Я взял зеркало и замер.
Татуировки на моих щеках были насыщенного красного цвета — цвета свежей, артериальной крови. Они казались объёмными, словно под кожу вживили рубиновые нити. Но страшнее всего было то, что рисунок изменился: линии стали резче, в них появились новые, ломаные углы, напоминающие вспышки молний или следы от когтей хищника.
— Они стали красными… — прошептал я, не в силах отвести взгляд.
— Как кровь, — кивнул Ромуэль. — Когда это произошло… когда Саэн умер… случилась вспышка. Я ослеп на несколько секунд. А когда зрение вернулось, ты лежал без чувств, а твои руны уже горели этим цветом.
— И что это значит? — я поднял на него взгляд.
— Понятия не имею, — он покачал головой и отвёл глаза. — Может, кто-то из младших жрецов ещё жив. Говорят, под храмом есть убежища, высеченные в скале. Если они не задохнулись от дыма, то, возможно, выйдут, когда всё утихнет. Тогда и спросим.
Я поднялся на ноги, игнорируя тошноту.
— Пойдём, — сказал я Ромуэлю. — У нас ещё много дел. Нужно остановить насилие и решить, что делать с Келиром.
— Ты собрался его судить? — тихо спросил Ромуэль, следуя за мной вниз по ступеням. — После того, как мы сами увидели здесь сотни виселиц и полусгнившие трупы эльфов на них?
Я не ответил. Я чувствовал, как красные руны на моих щеках едва заметно пульсируют, отзываясь на каждый стон, доносящийся из переулков. Вокруг продолжали догорать здания, но дождь уже почти прибил к земле пепел, который ещё недавно кружился в воздухе, напоминая серый снег. Мы шли к Магистрату, и каждый встречный воин — будь то степняк, орк или синий плащ — замирал при виде моего лица, невольно опуская оружие. Некоторые делали ритуальный круг руками, отступая в сторону. Мои красные руны на щеках почему-то вызывали у них сильный страх.
* * *
* * *
Глава 6
Дождь усиливался. Он уже не просто накрапывал, а превратился в плотную, серую стену, которая старательно забивала запах гари и прибивала пепел к мостовой. Я стоял на ступенях Магистрата, чувствуя, как холодные капли стекают по шее под доспех. Нам очень повезло с погодой. Если бы не дождь — город мог бы весь выгореть. И что тогда делать? Переселять жителей? Куда?
Топот копыт заставил меня обернуться. Со стороны южных ворот, разбрызгивая кашу, в которую превратилась грязь на площади, летели всадники. Человек двадцать, не больше. Впереди, на своём заляпанном пеной и сажей жеребце, был Джумаха. Он осадил коня так резко, что тот едва не сел на задние ноги.
Спрыгнув на землю, сотник тяжело опустился в грязь на одно колено. Его лицо, вымазанное в крови и копоти, сияло диким, первобытным восторгом.
— Город захвачен, Повелитель! — выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. — На северных и западных воротах сопротивления почти не было. Те немногие стражники, что там оставались, сбежали к южному входу, где мы их и прихлопнули всех разом.
Я посмотрел на него сверху вниз. В его глазах не было усталости, только упоение победой. Но для него, похоже, это только начало праздника. То, что оборона пала, совсем не означало, что смерть ушла с улиц. Наоборот, сейчас наступало самое опасное время. Под прикрытием ночи и хаоса старые обиды горожан выплёскивались наружу. Эльфы резали «арваэлов», а мои воины, почувствовав вкус безнаказанности, уже наверняка грабили поместья.
— Встань, Джумаха. То, что ворота наши, — это полдела. Нам теперь нужно навести порядок в городе, и это будет даже посложнее захвата Митриима. Надо направить во все кварталы караульных. Собирай людей: каждый отряд возглавит эльф из «синих плащей».
Я развернулся и вошёл в здание Магистрата. Внутри было душно. Запах воска здесь окончательно проиграл вони немытых тел степняков и орков. В вестибюле, прислонившись к колонне, стоял тот самый эльф, что вывел нас через сады. Элодир. Бывший мастер над оружием — теперь он выглядел потерянным, глядя на то, как орки бесцеремонно сбрасывают с полок бесценные архивы, чтобы найти тайники.
— Элодир, — позвал я.
Он вздрогнул и выпрямился, стараясь сохранить остатки достоинства.
— Слушаю.
— Раз ты теперь начальник городской стражи Митриима, то вызови своих людей к Магистрату — тех, кто выжил и кому ты доверяешь. Наденьте на шлемы белые перья, чтобы мои воины видели вас издалека и не вздумали напасть по ошибке. Мне нужна новая охрана ворот и арсенала, а также Магистрата. Займись этим.
Я повернулся к Мархуну, который как раз входил в зал, вытирая ятаган об отрез штор.
— Мархун, это Элодир. Теперь вы работаете вместе. Возьми своих парней —
