чтобы вернуть их расположение он публично поджог себе зад, и стал при этом летать и петь.
— Летать? Не больше и не меньше? — усмехался молодой человек.
— Да-да, так и было, — стал уверять своих знакомцев Левитан. — Летать, летать… Летал, идолище азазелев и горел у всех на виду, да так, что искры от него летели. И старухи снова уверовали в него. И снова стали носить ему деньги. Кучи денег.
— Да… Особенно его после того, как он возродил свой зад из пепла подобно легендарному фениксу, — согласился с ним учёный. И тут же спросил у хозяина дома. — Слушайте, а почему у него только одна нога?
— А, понимаете… — вздохнул Левитан. — Это всё вандалы… Тут, пару лет назад, у нас жили студенты практиканты… Сволочи… Так они эту ногу у него отломили и сварили её по пьяни.
— Неужели сожрали? — изумился учёный.
— Сожрали, — подтвердил доносчик.
— Вот негодяи! Варнаки! Гои какие-то глупые! — Стал ругаться еретик. — Ничего святого у дураков, это же исторический, можно сказать, научный экспонат. Как так можно!? Это какое-то пренебрежение к науке, просто в голове не укладывается.
— Да уроды конченные. Говорят "очень есть хотели". Мы их, конечно, били потом, но ногу-то уже не вернуть было. Ну, ладно, пойдёмте, — и он стал подниматься по лестнице.
Но юноша, всё ещё рассматривая мумию, спросил вслед уходившим:
— А как же идол этот прозывался?
— А, так это, как его… Кирилл Фипкоров, — вспомнил Левитан где-то уже с середины лестницы.
Комната была как обычная комната, с комфортабельным коттеджем, в котором проживал юноша, конечно, это помещение не могло идти ни в какое сравнение. Тут не было печки, стекла к рамам прилегали не плотно, ну и так далее…
— Сыровато, — начал капризничать Габриэль Бенишу, оглядывая комнату, он потрогал одеяло на узкой кровати, — и постель влажная. Наверное, и мокриц тут много.
— Мокриц? Ой, да ну… — отмахивался Левитан. — Может и есть тут одна какая шальная, бродячая, да и та еле дохлая. Я когда дома ночую, так мокриц не чувствую, сплю как убитый.
Но учёного это не убеждало, он смотрел на доносчика свысока, дескать ну, с тобой-то всё понятно, ты самогоном зальёшься, так тебе всё равно сколько мокриц, да хоть они тебе ногу отгрызут, ты спьяна и не почуешь, пока не проснёшься.
И это было очень некультурно с его стороны, шиноби даже захотел напомнить ему при каких обстоятельствах произошла первая их встреча, и при каких обстоятельствах случилось их последнее прощание, но, естественно, он не стал этого делать при посторонних, тем более таких, как Левитан. Но Бенишу и сам перестал придираться и смирился с сыростью. После юноша поинтересовался у Левитана о главном:
— Друг мой услужливый, а сколько ж будет стоить для нашего учёного постой? Быть может, вы уговорите маму, нам скидку сделать, даже небольшую?
— А… — Вспомнил Левитан и сообщил радостно: — Мамаша берёт четвертак за ночь.
— Четвертак? А мама ваша малость того… Слегка не осатанела ли? — интересуется учёный и снова оглядывает комнату, которая явно не стоит таких денег.
— Мама у меня, конечно, с придурью, — охотно соглашается Левитан, — это у неё старость на природное, на их фамильное скудоумие наложилась… Но ценник она ломит как очень умная. Это из-за того, что у нас здесь район хороший, гоев вокруг нет, люди приличные проживают. Тихие. Все тут пожить хотят. — Тут он протягивает руку. — Так что давайте четвертак, и пусть учёный ложится отдыхать.
Но Свиньин не торопится давать ему деньги, он хочет побеседовать с хозяйкой дома, а вдруг ему удастся выбить скидку?
— А где же ваша мама, Левитан? Возможно ль с нею провести беседу?
А тут Левитан отвечает уже нехотя:
— Да что с нею говорить… Говорю же, она у меня с придурью, да вы и сами слыхали…
Но и шиноби и учёный ждут. И тогда он соглашается:
— Она в сортире запирается обычно, когда у нас возникают разногласия, и сейчас она, конечно же, там.
— Ну, что ж, мой друг, ведите нас к сортиру, — просит юноша, после чего им всем приходится спуститься на первый этаж.
— Мамаша, — стучит Левитан в одну из дверей, из-под которой выбивается полоса света, — тут с вами хотят жильцы поговорить.
— Я не буду разговаривать с убийцами, которые пришли меня убивать! — доносится из-за двери, причём дама, судя по всему, пытается говорить в щёлочку меж полотном и косяком.
— Ну, — доносчик показывает на дверь, дескать, "я вас предупреждал".
— Мама, он не будет вас убивать, он просто хочет заплатить.
Но из-за двери слышится:
— Я не хочу, чтобы в моём доме жил убийца!
— Мама, — чуть раздражено замечает Левитан. — В вашем доме уже жил убийца, причём серийный. Вы должны его помнить, он убивал женщин по ночам. Вы считали его приличным человеком, а он украл у вас пельменницу и два полотенца… Вы помните те полотенца?
— Я всё прекрасно помню, но он, во всяком случае, не был гоем, как эти твои дружки, — парирует мама.
И тогда шиноби берёт диалог в свои, так сказать, руки:
— Мадам, хочу я вас заверить, что здесь не задержусь и лишнего мгновенья. Останется на ваше попеченье, учёный человек, профессии почтенной, прошу вас назовите сумму, хочу я оплатить его постой.
— Чего? — Не поняла старушка. — Туалет занят. Люцик, ты тут? Скажи, чего этот убийца от меня хочет? Скажи, что вы все от меня хотите? Вы хотите, чтобы я вышла, и вам не пришлось ломать дверь? Вы меня убьёте, Люцифер?
— Мама, да прекратите вы уже сходить с ума! Ваше слабоумие крепчает день ото дня, мама… — орёт Левитан, раздражась, и не выдерживая напряжения дёргает дверь в уборную. — Послушайте! Я привёл арендатора, мама! Арендатора! С деньгами, мама! — Он приникает губами к щёлочке между полотном двери и косяком: — Деньги, мама, деньжата, шекели, слышите вы меня, ма-му-ляя…? Откройте же наконец, дверь, вы меня позорите! Или скажите, им сколько вам заплатить за верхнюю комнату? — Он отрывается от щёлки и тяжело вздыхает: — Шма Исраэль Адоной… Когда же ты прекратишь её мучения?
— Верхняя комната стоит четыре дня за шекель, — сразу доносится из туалета. — А как он мне отдаст деньги? Я дверь ему, убийце, не открою. Я его опасаюсь…
— Мама! — Доносчик начинает снова дёргать дверь. — Я вас умоляю.
Но шиноби останавливает его жестом: не нужно пугать старушку. Он достаёт серебряную монету и… Ему жаль денег и не хочется платить за четыре дня, но желание покончить со всем этим, перевешивает всю его бережливость. Свиньин подсовывает её под дверь:
— Мадам, вот деньги, я под
