все восхищались его смелостью и патриотизмом, и все ставили ему до сих пор это в заслугу. Но у него враги в Петербурге. Он говорил, что ему мешают. Я не могу переменить о нем своего мнения. Я совершила ужасную ошибку. Я знаю, что эта игра ужасна. Я знаю все. Я думала о нем все это время. Он желает величья и счастья России! Он не жалеет себя. Это герой, герой! – Слезы потекли из ее открытых глаз.
Варвара Григорьевна была поражена.
– Но я знаю, что это за человек, и не верю ему… Я совсем не хотела тебя обмануть… Я вижу… Бедная девочка…
– Тетя, все это не так, я знаю… Он мне все рассказывал…
– Ах, Катя…
Тетя понимала, будет продолжение ужасного скандала – еще один спектакль для всего города.
Лицо Кати сразу осунулось, слезы лились неудержимо, и локоны распустились, липли ко лбу и щекам.
– Боже мой, боже мой! – восклицала тетя, пытаясь обнять ее. – Успокойся, я не могу видеть твоих слез.
– За что? За что так обошлись с таким человеком? – с горьким отчаянием воскликнула Катя, сжимая в кулачке платок.
«Она любит его, бедная девочка!» – подумала тетя и сама заплакала.
Зарина пришла к мужу в сильном расстройстве.
– Я не могла скрывать, – призналась она и рассказала все, что произошло.
– Конечно, Николай Николаевич пустит в ход все связи, – заговорил Владимир Николаевич, выслушав жену. – Но противники сильны. Нессельроде, Чернышев… Боже упаси связаться с ними! Это, знаешь, наглые, надменные выскочки. А наш Невельской режет правду в глаза.
– И на самом деле, за что человека разжаловали? – воскликнула тетя. – Ты знаешь, он мне не очень нравится, он мал ростом, невидный и не пара Кате, но все же надо быть справедливыми…
«Как я могла так не понять его, – винила себя Катя. – Ах, господин Невельской, если бы вы знали, как хорошо я помню все, что вы говорили… Но что теперь будет с вашими мечтами?..»
И невольно перед ее мысленным взором вдруг явился образ Марии Николаевны. Волконская, с суровым, добрым лицом, ободряюще смотрела на Катю, словно говорила ей: «Вот, Катя, теперь твоя очередь…»
«Я на все готова, – думала Катя, – но если бы я могла спасти его… Я бы ничего не пожалела. Что с ним сейчас? Быть может, вот в эту именно минуту…»
Она вздохнула, представив, как огромные усатые жандармы в касках окружили маленького бледного Невельского в арестантском халате, а он смотрит на них пристально своими горящими глазами… «Ах, господин Невельской, как же теперь осуществятся ваши мечты… Кокосовые острова… Да, да! Ведь я помню все, что вы говорили…»
Ей вспомнилось детство в Смольном, придирки и грубость воспитательниц; жестокие условия содержания доводили многих там до отчаяния. Не все терпели покорно. Находились девочки, которые, бывало, ночью перед иконой клялись подругам, что станут «отчаянными». Давшие такую клятву становились врагами воспитательниц. Никакие наказания не могли их сломить. Тайно им сочувствовали и помогали все, за исключением наушниц. И все знали, что обреченная «отчаянная» ни за что не отступится от своей клятвы.
Кате тогда казалось странным так жертвовать собой.
…Сестра Саша не спала.
Катя вскочила с постели и схватила ее за руку, подвела к иконе, и обе встали на колени.
– Клянусь тебе, Пресвятая Богородица, – говорила Катя, – что я люблю Геннадия Ивановича, и буду любить вечно, и отдам ему всю свою жизнь. Может быть, я смогу спасти его своей любовью, помоги мне…
В ночных рубашках девушки помолились и потом уснули вместе на Сашиной кровати.
Ночью Катя ушла от сестры. Она зажгла свечу и достала бумагу из ящика. Умылась, оделась без помощи горничной и села писать.
Она взялась за перо и почувствовала, что руки ее дрожат. Руки были мертвенно-белы и жалки. Катя сжимала их и терла, нервно встала из-за стола, ломая пальцы, прошла по ковру и быстро села на место.
«Дорогой Геннадий Иванович! – написала Катя и отложила перо. Она долго и тщательно вытирала слезы платочком, глядя покрасневшими глазами на бумагу. – Все это время я мысленно с вами, – взявшись за перо, продолжала она. – Я слыхала про ваше несчастье. Но что бы ни было, я люблю вас и согласна стать вашей женой. Я готова пойти с вами куда угодно, где бы вы ни были. Простите меня, что я так глупо вела себя. Я полюбила вас при первой встрече. Молю Бога, чтобы все обошлось благополучно. Да пребудет с вами Его благословение.
Любящая васКатя».
Она перечитала написанное и вдруг улыбнулась счастливо, хотя слезы еще текли по щекам.
Потом она написала Екатерине Николаевне в Петербург, вложила конверт для Невельского в ее пакет, запечатала все и снова улеглась и уснула крепким сном подле своей милой Саши.
Глава двадцать шестая. Второй гиляцкий комитет
Прибыв в Петербург, Невельской нашел губернатора в гостинице «Бокэн», где Муравьев всегда останавливался и где в прошлом году стоял капитан.
«Как он помолодел и похорошел! Каким красавцем выглядит! – подумал Муравьев. – Кажется, ничего не подозревает…»
Невельской остановился в этой же гостинице. Он успел переодеться. На нем новый мундир с иголочки. Он еще ничего не знал, что делается в Петербурге.
Щеки его румяны, пышут здоровьем, сам крепкий, рука твердая. «На Амуре так расцвел или это его морозом разрумянило?»
Губернатор рассмотрел карты и рапорт, сказал, что все готово к комитету, но что поднялась буря, какой еще не бывало.
Взгляд капитана не дрогнул, выражение лица его, счастливое и сильное, не изменилось.
То, о чем он думал по дороге и к чему он приготовился, было гораздо страшней того, что могло быть на самом деле. Он вычистился, побрился, как солдат перед боем, надел «белую рубаху» и сейчас готов был грудью встретить врагов. Он был готов пожертвовать собой и бросить этим вызов, если не внимут разуму. Он был спокоен, даже не спешил к губернатору, как бы зная уже, что там его не ждет ничего хорошего.
Муравьев был поражен его выдержкой.
«Он железный или бесчувственный человек! Или же безумный». После всего, что сделал Невельской на Амуре, после ужасного потрясения в Иркутске он не только не поник, но еще и сиял. «Может ли человек быть доволен в таком положении? Неужели он так надеется на меня? Этого не может быть».
Перед
