только поговорить с этими занятными жителями сельской местности.
А за дверями амбара настоящая суета, возня и паника, и Свиньин с удовлетворением прислушивается к крикам:
— Что вы стали, подонки?! — орёт Бораш. — Вы же видите, отец ваш не может идти, помогите мне!..
— И мне помогите! — орёт тут же бас. — Нога заиндевела!.. Не чувствует ничего!
— Руфь, что там, папаше нашему каюк, что ли? — интересуются с крыши. Судя по высокому голосу это был Шауль.
— Замолчи, замолчи, дурак! — разрывается патриарх.
Свиньин снова смотрит в дыру у пола и видит, как его уводят от дверей подальше. Второй же раненый всё ещё валяется на месте, он обхватил свою пронзённую икру и орёт:
— Господи, я уже не чувствую свою ногу, я умираю, да?! А-а-а-а!.. Руфь, скажи мне, я умираю?!
Руфь же только зло кричит ему:
— Откуда мне знать, Герш?! — она передразнивает его: — "Ой, я умираю, у меня немеют ноги"… Чёртов нытик… Я, что, варю яды, по-твоему?
И тогда молодой человек считает, что пришло время начать переговоры. Он наклоняется к дыре и кричит:
— Умрёте вы, скорей всего, к рассвету-у! — он старается говорить громко и отчётливо. Главный его слушатель, конечно же, не Герш, что валяется перед дверями амбара с окровавленной икрой, а старик Бораш, который уже скрылся из виду, — видимо, дети отвели его на пару шагов. — Тогда, когда всё тело онемеет. Кричать не нужно, с духом соберитесь и пункты в завещании проверьте. Возможно, где-то закралась ошибка иль что-то вы решите изменить ввиду последних жизненных событий. Я этот яд сварил совсем недавно, он очень свеж и очень эффективен. Вы попусту теперь не тратьте время, цените всё, что вам ещё осталось…
— В каком ещё завещании?! — срывается на фальцет патриарх. Как и полагал шиноби, он где-то рядом с амбаром. — Ы-ы-ы… Нога немеет… Невозможно стоять… Дайте мне сесть, дураки… Дайте… Я истекаю кровью… Ой, как мне больно… Эй, ты! Чем ты меня отравил, чёртов убийца?.. Чем?
— То древний яд, известный всем шиноби, — откликается юноша с некоторым удовольствием. Он даже сдерживается, чтобы его улыбка не проступала сквозь его слова. — И кровью вы не истечёте, не вол-нуй-тесь. Яд вам сосуды сузит максимально и кровообращение замедлит. Вам скоро станет холодно — то верно, вас даже бить начнёт озноб, возможно. Истечь же кровью — точно не удастся… Вы лучше просмотрите завещанье, пока ещё сознанье не мутится.
— Чтоб ты сдох с такими советами, советчик хренов!.. — заорал в ответ ему Бораш. А потом снова загрустил. — Ы-ы-ы-ы… Вот почему вы такие… Почему? Подлый гой… Пришёл, подлец, в мой дом, и всех изранил, всех отравил, добро моё портит, ещё и амбар собирается сжечь! Я не понимаю! Не понимаю, откуда в вас столько злобы! Столько ненависти к нам, к благородным людям! Ы-ы-ы-ы-ы!..
И ему на этот почти рык умирающего почти льва отвечал раненый в икру таким же рыком…
— О-о-о-о-о-о!..
— Ну ты-то хоть так не вой, — делал ему замечание кто-то из родственников. — Что ты-то воешь?
— Не хочу умирать… — объяснял воющий.
Эти стенания вполне устраивали юношу, они создавали в коллективе селян нужное ему настроение, настроение паники, истерики, нервозности… И, конечно же, добавляли атмосферы в общую какофонию проклятий и стонов замечательные вопросы, что доносились с крыши:
— Руфь, — интересовались сверху молодым голосом, — ну так что, папаша наш с Гершем хрюкнут или нет? А то нам тут не всё слышно!
На что отцелюбивая дочка яростно сообщала наверх:
— Вот слезешь, я тебе так «хрюкну»… Я тебе обязательно по мордасам нахлещу! Сопля! Ави наш ещё бодр, а Герш здоров, как барсулень, они тебе тоже потом вломят, дурошлёп! — и Руфь, кажется, одна из всей семейки сохраняла хоть какое-то здравомыслие во всей этой ситуации, и поэтому она стала стучать кулаком в дверь амбара, чтобы привлечь внимание Ратибора, а потом, когда он откликнулся, женщина задала тот самый вопрос, который юный шиноби ждал:
— Эй ты, гой… А у тебя есть противоядие от этого яда?
⠀⠀
⠀⠀
Глава одиннадцатая
⠀⠀
Ну что ж… Главное слово было произнесено. «Противоядие!». В конце концов он сам бы его произнёс, но то, что это упомянула противная сторона, только улучшало его позиции. И шиноби начинает свою игру. Он наклоняется к дыре и начинает говорить членораздельно и довольно громко:
— Противоядие? Конечно. Любой шиноби, составляя яды, готовит к ним всегда противоядья. На всякий случай — вдруг неосторожность причиной станет лёгкого пореза, или, возможно, кто-то о пощаде его попросит, и тогда он сможет жизнь сохранить тому, кто умоляет.
— Да бред это всё! — неожиданно громко произносит уверенный мужской голос, которого до сих пор Свиньин не слышал. — Гой просто хочет выбраться из амбара. Ави, вы что, поверите этому гою? Вы же сами говорили, что гоям нельзя доверять, гои всегда обманут!
— Нисим! Ты болван, что ли! О, Элохим (Господь), надеялся я увидеть своё лицо в первенце своём, но вижу морду козлолося с бородой и пейсами, — сразу реагирует Бораш с заметной истерикой в голосе. — Ты, что, не слышал, у меня отнимается тело! Что мне делать прикажешь? Не верить гою и дождаться, пока онемение доберётся до моего разбитого тобою сердца, или рискнуть и принять противоядие? А?
— Ой, ави… — Нисим, кажется, был не согласен с отцом. — Да что там с вами будет, сейчас ляжете, мы вам самогоночки принесём, отлежитесь, а утром будете как малосольный каштан: крепкий, кислый, весёлый. А этот амбар, так я его сам вместе с гоем сожгу! Гори он огнём, этот амбар!
Свиньин, честно говоря, не ожидал от фермеров такой ожесточённой принципиальности.
«Неужто вдруг они решатся и вправду подпалить амбар?!».
Но он волновался зря, так как тут же выступила против Руфь:
— Да ты, Нисим, от предвкушения наследства умом, что ли, повредился? Вот придумал! Такой отличный амбар жечь, да ещё и полный продуктами!
И сестру тут же поддержал голос с крыши:
— Ави, не слушайте его! Он давно уже сказал нам: как только вы скукожитесь, как отсидят с вами шемиру (проводы, ритуал ночного сидения с усопшим), как он вступит во владение фермой, так он нас всех отсюда выпрет! Оставит только Ваньку-холопа. Он даже божился насчёт этого.
— Да, ави! Выпускайте гоя, а то нам и пойти будет некуда, если вы помрёте! — это был уже голос Шауля.
— Что-то вы развизжались, собаки, — только и смог пробубнить Нисим, да и то не слишком уверенно. Зато уже сам Бораш Бумберг прокричал весьма задорно:
— Руфь!
