На чужой земле - Максим Шторм

В темноте катакомб ярко горели его мерцающие алыми угольками глубоко посаженные в складках заплывшей от жира хари глаза. Вывернутые ноздри крючковатого носа шумно нюхали спёртый вонючий воздух. Рожу жирдяя раскалывала едва ли не пополам зубастая ухмылка, более приставшая хитрому, затаившемуся в стоячей воде крокодилу. Назвавшийся Гухом монстр повторно жахнул железной палкой по ведру, поставив на его бок еще одну вмятину, и наконец остановил свою тележку напротив первой камеры. И вновь стало тихо, за что я этому уроду был весьма признателен.

— Ну что, поглядим, чем там вас сегодня кормить-то решили, — продолжая беспечно разговаривать сам с собой, толстый тролль с наслаждением почесал свое заросшее курчавыми волосами брюхо, что-то выудил из свалявшейся шерсти, отправил в пасть и, заонко клацнув зубами, причмокнул. — Тэкс… Поглядим, может, какие и хорошие куски в это дерьмо попасть успели. Щас проверим…

И Гух, отложив железный прут, бесцеремонно сунул когтистую волосатую лапу в чуть парующую, едва не выплёскивающуюся через край чана отвратительную бурду. Его мерзкая рожа тут же расплылась в радостной ухмылке, когда он что-то нашарил внутри. Торжествующе хрюкнув, он вытащил клешню и потряс над головой, заляпывая себя кляксами тошнотворной жижи, выуженную добычу — оторванную в районе колена человеческую ногу.

— Ага! Так и знал, что старине Гуху будет чем поживиться! Вам то, мерзким ублюдкам, все одно без разницы что жрать, и постное похлебаете…

Он с довольным урчанием отхватил от варенной ноги изрядный кусок и, отвратно чавкая, зачерпнул помятым ведром из чана и, проливая варево на пол, плеснул в прикрученное к решетчатой двери железное корыто. Как помои свиньям. Мне остро захотелось сломать шею этому жирному недоноску.

К решётке, мыча, ухая и отталкивая друг дружку, налетела до последнего скрывающаяся в глубине камеры орава таких же, как я уже видел в ближайшей ко мне пещере, похожих на обезумевших бессловесных дикарей узников. Они с жадностью лесного пожара набросились на отвратительные помои, которые Гух именовал пищей. Я услышал сдавленное чавканье, стоны, звуки борьбы и отчаянное рычание тех, кто не мог в силу всеобщей скученности добраться до корыта…

Мерзкий тролль, снова откусив от оторванной ноги, щедро плеснул через решетку еще одно ведро бурой жижи, булькающе посмеиваясь:

— Жрите, жрите, твари… Старина Гух позаботится о вас.

Я даже не хотел знать, из чего сварена эта бурда. Полный внезапно накатившей на меня глубочайшей душевной боли, я обессилено закрыл глаза. А жирный паскудник, похрюкивая, уже толкал тачку к следующей камере, продолжая вырывать клыками из хорошо проваренной человеческой ноги кусок за куском.

Остановившись, он повторил отработанную процедуру, ливанув еще пару ведер в точно такое же грязное железное корыто. И снова, пихаясь, вступая в вялые потасовки и возбуждено мыча, на жуткую кормёжку набросились те, кого язык не поворачивался назвать людьми. Они с жадностью лакали прямо из корыта, давясь и захлебываясь.

Здесь, в этих кошмарных подземельях, человек пожирал человека. Чтобы не сдохнуть с голоду. И потому что не знал другой пищи.

И тогда я решился на довольно опрометчивый шаг. Забегая наперёд, скажу, что шаг, продиктованный захлестнувшей меня ненавистью к врагам рода человеческого, болью от того, что я увидел, в самом ближайшем времени мне здорово аукнулся… И в тот момент я совершил большую и серьёзную ошибку. Не следовало мне поддаваться эмоциям, ох, не следовало. Но сдерживаться я не мог. Что ж, сам виноват, не спорю…

Я решительно развернулся и, сотрясая каменный пол своей тяжёлой поступью, лязгая сочленениями бронированного комплекса, пошел в сторону уже остановившегося возле очередной камеры, через прутья которой вырывались в требовании пищи худые грязные костлявые руки бессловесных рабов, огромного жирного уродца.

Чудодейственный амулет продолжал отлично скрывать мое присутствие, превращая меня в пустоту. Я был невидим и неслышен практически для любой нечисти. Я — нет. Но последствия моей деятельности…

Я застыл напротив наконец-то догрызшего свою жуткую пищу похожего на тролля монстра. Обглодав голень и похрустев хрящиками пальцев стопы, он швырнул кости в котел и, насвистывая, зачерпнул очередное ведро кошмарной похлёбки. Влизи содержимое чана воняло так, что чуть не сбивало с ног. В темноте искрились сумасшедшим весельем алые бусинки глаз жирного раздатчика еды. Глумливо хихикая, он наклонился, зачерпывая второе ведро. Содержимое чана уменьшилось почти на треть. А впереди оставалось еще с полдюжины камер.

И когда толстый ублюдок по имени Гух выпрямился, моя железная рука атакующей змеёй метнулась вперёд. Стальные пальцы бронированной перчатки тисками сомкнулись на глотке не успевшего и пикнуть чудища, зарываясь в жировые складки короткой шеи и передавливая ему гортань. Тварь, от неожиданности и изумления выпучив бельма, выронила обратно в чан ведро и, надсадно захрипев, начала суматошно махать в воздухе лапищами.

Я сдавил еще сильнее, чувствуя как под пальцами что-то начинает хрустеть. Вытянув руку, я одним резким движением вздернул трепыхающуюся жирную тушу в воздух. Гух, будь у него такая возможность, уже орал бы во все горло. Но ему оставалось только полузадушенно пищать и извиваться, как пойманная на крючок неуклюжая огромная жирная личинка. Его глаза, выпучившись, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит. Несколько раз его когтистые лапы задели по моей железной руке и тогда он понял, что рядом стоит кто-то невидимый, неумолимый, сильный и готовый его убить.

Я приподнял эту мерзкую тушу ещё выше. Его босые волосатые ступни месили воздух в полуметре от грязного каменного пола. Я почти не замечал веса этой образины, удерживая на вытянутой руке почти сто пятьдесят кило вонючего мяса и жира.

Согнув руку, я чуть приблизил извивающегося Гуха к себе, второй рукой снял с боевой портупеи доспехов реквизированый у Мецгера топорик. Не хотелось даже думать, что за мысли сейчас роились в лысой, покрывшейся зловонной испариной голове храпящего чудовищного тролля. Может, сейчас перед его внутренним взором проходила вся его жизнь? Что ж, я точно не был тем, кто хотел бы знать все подробности его бренного бытия.

Встряхнув Гуха как крысу, я неуловимо быстрым движением всадил ему лезвие топора в башку, одним ударом раколов голову почти до самой нижней челюсти. В стороны брызнули осколки черепной кости вперемешку с мозгами и кровью. Дёргающаяся туша монстра тут обмякла в моей руке. Я разжал пальцы и он снулой рыбиной тяжело бухнулся на пол, рядом с тележкой.

Я наклонился и вытер лезвие топора о его волосатую спину, кажется, она была чище, чем обмотанная вокруг его жирных необхватных бёдер тряпка. Пристегнув топорик обратно к портупее, я оглянулся. Возможно, стоило бы убрать следы моего пребывания здесь. Но зачем?