которая хочет жить». «Это не выдуманное положение, — писал Швейцер. — Ежедневно и ежечасно я сталкиваюсь с ним. В каждое мгновение сознания оно появляется передо мной. Как из непересыхающего родника, из него постоянно бьет живое, охватывающее все факты бытия миро- и жизневоззрение. Из него вырастает мистика этического единения с бытием».
Моей воле, рассуждал Швейцер, присуще страстное стремление продолжать жизнь, и то же самое относится ко всякой иной воле к жизни, «независимо от того, высказывается ли она или остается немой». «Этика заключается, следовательно, в том, что я, — утверждал Швейцер, — испытываю побуждение высказывать равное благоговение перед жизнью как по отношению к моей воле к жизни, так и по отношению к любой другой. В этом и состоит основной принцип нравственного. Добро — то, что служит сохранению и развитию жизни, зло есть то, что уничтожает жизнь или препятствует ей».
Эти мысли Швейцера созвучны изначальным нравственным постулатам первобытного уссурийского охотника. Научно оснащенная этика «европейского ученого» и интуитивная этика «дикаря» Дерсу Узала, будучи как бы крайними точками развития, смыкаются в их исходном моменте, в их сути, и арсеньевский анимизм, о котором рассуждал Пришвин, приобретает в этом свете глубоко философскую окраску.
Пришвин, если понимать его соображения не буквалистски, установил верную связь между автором и героем в арсеньевских книгах. Неважно, было ли в Арсеньеве «больше Дерсу, чем в диком гольде», или нет, — очевидно, Пришвин здесь полемически преувеличивает, — важно, что Арсеньев-художник смотрел на Дерсу как на некий нравственный эталон и не только правдиво воспроизводил его психологию, но и сопереживал ему, внося в это сопереживание момент духовной авторской исповеди.
Арсеньев не искажал реальной основы Дерсу, а строил на этой основе характер, который, будучи по всем статьям, казалось бы, антиподом автора, оставался в то же время и его внутренним двойником.
Описывая на примере Дерсу «особую таежную этику», Арсеньев убежденно ее защищал.
Изучая миросозерцание «лесных людей», он находил в их нравственных представлениях нечто необходимое ему самому.
Взгляды первобытного охотника необычно переплетались у Арсеньева с воззрениями образованного европейца, и даже в тех книгах, где Дерсу Узала уже не действует, своеобразный диалог между таежными жителями и «разумным этнографом» так или иначе имеет место.
Претворенное писателем сознание лесного охотника — и явно и незримо — присутствует во всех книгах Арсеньева, являясь одним из обязательных элементов «арсеньевской формы».
3
Образ Дерсу Узала, модель отношений героя и автора в книгах Арсеньева — принципиальное завоевание его прозы, веский аргумент в пользу ее художественной проникновенности.
Это, как уже говорилось, давало иной раз повод числить Арсеньева беллетристом, в то время как на деле он таковым никогда не был: его книги по своей жанровой природе, сама «арсеньевская форма» скорее выходят за привычные рамки литературных стандартов, нежели подчинены им.
Методология исследователя-натуралиста, научная компетентность в каждом конкретном сюжете сочетаются у Арсеньева со способностью пластически рисовать человеческий характер, и авторская исповедь не мешает при этом изучению объективной реальности.
Только признав эту двойственность, можно искать ключи к «арсеньевской форме», к литературной структуре арсеньевских произведений, центральной фигурой которых, как бы там ни было, является их рассказчик.
Перед ним — рассказчиком, повествователем — автор ставил самые разнообразные задачи.
Если вспомнить ранний, написанный в 1905 году «Отчет о деятельности Владивостокского общества любителей охоты» или «Краткий очерк...», то там, как и во всех научных работах Арсеньева, и автор, и рассказчик, разумеется, одно лицо. В книгах же, посвященных Дерсу Узала, рассказчик, если угодно, всего лишь полномочный представитель автора; он — действующий персонаж сюжета, подвластный авторской оценке, и есть все основания воспринимать его как образ, как лирическое «я», отнюдь не полностью адекватное автору.
Всякий образ — это лишь слепок, и Арсеньев в жизни был, конечно же, несколько иным, более сложным и противоречивым человеком, чем путешественник, на страницах его книг. Не нужно только при этом забывать, что путешественник здесь — образ не вымышленный, не придуманный, а также, как и образ Дерсу, воссоздан, «достроен» на реальной основе и наделен правами и героя, и автора.
В качестве героя путешественник Арсеньева достаточно идеален. На это не однажды обращали внимание. Как писал, например, В. Г. Пузырев, путешественник Арсеньева — «это гуманист, просветитель и демократ по убеждениям, великий труженик, человек железной воли, необычайного самообладания, не раз смотревший смерти в глаза, человек большого любящего сердца»; «он — героическая натура», героизм его «скромен и незаметен»; «путешественник Арсеньева во многом автобиографичен, но в его образе переданы лучшие черты многих исследователей Дальнего Востока, таких, как Г. Невельской, М. Венюков, Н. Пржевальский».
Подобный взгляд на арсеньевского путешественника правомерен. Герой, как и сам автор, в чем уже можно было убедиться, в немалой степени обладал названными чертами, присущими знаменитым землепроходцам. И вместе с тем, когда Пузырев на том основании, что «человек как главный предмет художественной литературы занимает определенное место в книгах «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала», отказывает, по существу, этим книгам в принадлежности к «памятникам научной литературы», на чем настаивал в свое время Азадовский, — это звучит слишком категорично.
Упомянутые книги Арсеньева не укладываются ни в то, ни в другое уготованное для них ложе, не принадлежат ни к художественной литературе, ни к жанру целиком научному. Они написаны ученым, который поставил перед собой конкретную этнографическую задачу, они насыщены познавательным материалом, полученным в результате непосредственных личных наблюдений над природой, — и в этом плане подлинно научны; что же касается показа душевных переживаний, обрисовки людских характеров, то в этой сфере Арсеньев проявляет себя как истинный знаток человеческой психологии, хотя, кажется, и не сознающий до конца своей писательской миссии.
Однако вернемся к арсеньевскому рассказчику.
Помимо научных исследований, с одной стороны, и повествования о Дерсу Узала, с другой, Арсеньевым были написаны и вещи, в жанровом отношении промежуточные.
Например, рассказы, которым он тоже отдал дань.
Рассказы складывались у Арсеньева по-разному. В январе 1917 года, сообщая Анучину о завершении «По Уссурийскому краю» в двух томах, он писал: «Кроме того, у меня есть несколько отдельных этнографических рассказов, написанных для юношества. Хотелось бы поместить их в какой-либо журнал. Не посодействуете ли Вы мне в этом, глубокоуважаемый Дмитрий Николаевич? Если позволите, я Вам их пришлю. В одном из них я описываю встречи с тигром, где гольд разговаривает со зверем и убеждает оставить его в покое, потом сам уступает ему место, когда убедился в своей неправоте. Таких рассказов у меня шесть...»
Судя по изложенному
