глав семейств до младенцев, спящих на руках у матерей и кормилиц. Никаких исключений, никаких оправданий, никаких уважительных причин. Мой приказ был предельно ясен: кто не явится в Псков — пусть готовит шею для следующей казни.
Арии Псковского княжества должны были усвоить урок, который я собирался им преподать, усвоить и зарубить себе на носу — противостояние со мной ведет к смерти. Не к опале, не к изгнанию, не к потере земель и титулов — к смерти без права на последнее слово и прощение.
Я молча наблюдал за главами двадцати трех зависимых Родов. Некоторые из них правили своими уделами столетиями — с тех самых пор, когда Империя была молодой, а Прорывы еще не были столь мощными, как сейчас. Их глаза были полны равнодушия, граничащего с презрением. Для них я был выскочкой — безродным мальчишкой, Изборским бастардом, которого случай и императорская прихоть вознесли на трон, который должен принадлежать более достойному арию.
Пусть презирают. Презрение — это роскошь живых, и я собирался напомнить им, что роскошь эта дается не каждому.
Вдоль западной стены казарм был смонтирован деревянный постамент для казни — широкий, грубо сколоченный из свежеструганных сосновых досок, которые еще сочились смолой. Запах древесины мешался с запахом мороза и страха — густым и тяжелым, который ощущался физически.
Бывшие гвардейцы, абсолютно нагие, застыли на помосте на четвереньках в позорных позах — двенадцать предателей, посмевших поднять руку на своего Апостольного князя. Их кожа посерела от холода, мышцы свело судорогами, но они все были живы. Рунная Сила, которая тлела в их жилах, не позволяла им умереть от переохлаждения, поддерживая искру жизни вопреки всем законам природы.
Ступни каждого из приговоренных были прибиты к доскам коваными гвоздями — такими скрепляют шпалы и крепостные ворота. Головы и руки были надежно зафиксированы в дубовых колодках. Колодки были старыми, с глубокими бороздками от ногтей и зубов предыдущих узников, и от них пахло древесной трухой и застарелым потом.
На глазах у приговоренных были черные повязки, а во ртах — черные же кляпы из грубой мешковины. Для пущей безопасности собравшихся на запястьях приговоренных тускло мерцали кандалы, блокирующие рунную силу. Без этих браслетов двенадцатирунник вроде Веслава Горбского мог бы разнести помост одним усилием воли — даже стоя на четвереньках, даже с прибитыми к доскам ступнями, даже ослепленный и связанный.
Веслав стоял на коленях в центре помоста — первый среди приговоренных, как был первым среди живых. Даже в этом унизительном положении он вел себя достойно — не стонал и не пытался вырваться. Он ждал смерти с достоинством воина, который проиграл, и не собирался унижаться просьбами о пощаде.
Позади дюжины распластанных на помосте предателей стояли гвардейцы Императора в безупречной парадной форме — черные мундиры с золотым шитьем, начищенные до зеркального блеска сапоги, руки в перчатках на рукоятях церемониальных мечей. Их присутствие было главным посланием, адресованным каждому арию во дворе: Император наблюдает, Император одобряет, Император поддерживает.
Старик Волховский и воевода Гросский наблюдали за кровавым спектаклем, стоя рядом со мной у края помоста. Они также демонстрировали зависимым князьям абсолютную поддержку Империи — молчаливую и весомую, не нуждающуюся в словах.
Волховский оперался на свою неизменную трость с серебряным набалдашником в форме волчьей головы, и его выцветшие голубые глаза без устали обводили толпу холодным, оценивающим взглядом.
Гросский стоял рядом, заложив руки за спину, и выглядел так, словно присутствовал на обычном военном смотре, а не на казни. Его крупное, обветренное лицо с густыми кустистыми бровями было спокойным и даже скучающим, но внимательные серые глаза цепко фиксировали выражения лиц собравшихся. Воевода был похож на старого боевого пса, который дремлет у порога, но в любое мгновение готов вцепиться в горло проявившему агрессию гостю.
На мне тоже был надет парадный княжеский мундир — темно-синий, с золотым шитьем на воротнике и обшлагах, с гербом Псковских на левой стороне груди. Костюм палача сегодня подошел бы лучше, ведь я собирался отдать дань традиции. Князья всегда казнили мятежников собственноручно. Если оставались живы после мятежа.
Я поднялся на постамент и обнажил клинок — медленно, с нарочитой неторопливостью, позволив стали выскользнуть из ножен с тихим, певучим звоном. Звук этот разнесся по притихшему двору и повис в ледяном воздухе, и руны на моем запястье замерцали ярче, откликнувшись на прикосновение к оружию.
Я медленно зашагал вдоль пригвожденных к помосту гвардейцев. Они все еще не умерли от холода лишь благодаря крохам рунной силы, которая поддерживала в них жизнь, несмотря на зачарованные кандалы.
Я должен был казнить их не ради мести — ради порядка. Ради закона, который выше любых личных счетов. Ради того, чтобы каждый арий в этом проклятом дворе понял: поднявший меч на Апостольного князя — умрет.
Я дошел до Веслава Горбского. Остановился. Постоял над ним, глядя на его широкую, покрытую шрамами спину. Она была выпрямлена настолько, насколько позволяли колодки, мышцы бугрились под бледной от холода кожей, но он не дрожал — единственный из двенадцати.
Я наклонился к его уху.
— Привет от Изборских, — прошептал я так тихо, чтобы услышал только бывший командир.
Обойдя всех, я вернулся в центр постамента и встал лицом к зрителям. На площади стояла абсолютная тишина — даже младенцы не плакали. Словно сам воздух загустел и поглотил все звуки, оставив лишь тихое шуршание падающего снега. Сотни глаз настороженно смотрели на меня — арии ждали развязки, затаив дыхание, хотя прекрасно понимали, чем закончится сегодняшнее представление.
Я набрал полную грудь морозного воздуха, и он обжег легкие словно крепкая медовуха воеводы. Руны на запястье тепло пульсировали, откликаясь на мои эмоции, и я позволил им наполнить мой голос толикой рунной силы.
— Арии Псковского княжества! — громко сказал я. — Я собрал вас здесь, чтобы лишний раз напомнить то, что каждый из вас обязан знать с рождения. Честь ария — превыше всего! Честь — это не пустое слово, не красивая строчка в геральдических хрониках, не повод для спесивых тостов на пирах! Это то, ради чего наши предки отдавали жизни — они сражались с Тварями не ради золота, не ради земель, не ради власти, а чтобы их потомки не только жили, но и могли смотреть друг другу в глаза, не отводя взгляда!
Я обвел толпу тяжелым взглядом. На лицах ариев застыли разные выражения. На одних проявлялось согласие, на других — скрытая враждебность, на третьих — безразличие. Но все они слушали. Все до единого.
—
