Тихонович, — прохрипел бывший маг.
— Ах, ну да. Да, Дмитрий Тихонович, — хмыкнула Лютикова. — Итак, Дмитрий Тихонович, ну-ка поведайте мне, какого чёрта вы испортили мне всю… — она замялась, — скажем так, торговлю?
— И это вместо благодарностей? — упрекнул её Митя. — Я, между прочим, предупредил вас об облаве.
— Которую сам же и навёл, подлец, — рявкнул бородач, отлипая от стены и делая шаг вперёд.
Лютикова подняла руку, и муж, шумно выдохнув, вновь вернулся на место.
— Григорий Савельевич прав. Может, ты сам её и навёл — почём нам знать?
— Ничего я не наводил. Эти зеркальщики из местных были, да и не за вами они пришли, а за документами, которые вы покрали.
— Ух, какой ты всезнающий, — скривилась Лютикова. — И это тебе известно? Может, ещё чем меня удивишь?
— А чего тут удивлять, если у вас не работа, а одно баловство. Вы же как неумехи, право слово. — Митя опять сплюнул. — Надо же додуматься — чуть не каждый день одурять студентов, чтоб отцы их вам выкуп платили. Тут одно то дело все взгляды притянет, в столь маленьком городке как Крещенск, а уж к четыре, не к селу, не к городу!
— Это тебе Лизка рассказала, она поганка? — Лютикова поджала губы.
— Прям. Я даже не уверен, что она обо всём знала. Вы ведь ее за прислугу держите верно, так девчонка на побегушках, — Митя поморщился, — А я видите ли просто умным уродился — сложил дважды два, и вот результат. Богатенькие мальчики и важные отцы. Дробышеву и губернатору вы парнишек вернули — видать, не спорили они с вами. А с Мартыновым не задалось, да?
— Отчего же? Всё прошло как надо, — торговка поправила платок.
— «Как надо», — передразнил её Митя, ощупывая лицо. — Было б как надо — сын бы не помер, а отец не застрелился. Что, перемудрили со снадобьем?
— Не твоё дело, — огрызнулась Лютикова, и Митя про себя улыбнулся: угадал.
— Да, видал я одного мастака людям головы морочить — так вам до него как ежу до ястреба, — поделился он.
— Дай я ему врежу? — просто предложил Григорий.
— Ну и кто, тот мастак был? Или кто на нас навёл? Может, поделишься?
— Может, и поделюсь, — согласился Митя. — Только не с вами. Вы кто? Так, торговцы, сподручные. Я говорить стану только с тем, кто действительно важен.
— По что другим тебя слушать? — удивилась Лютикова. — Вот Григорий Савельевич убьёт тебя сейчас — и никаких хлопот.
— Ну, пущай убьёт, — согласился Митя. — Только в кой-то веке к вам пожаловал важный гость, а вы его своими же руками душите. Не похвалит вас начальство, зуб даю.
— С чего ты взял за важность? — нахмурилась Лютикова.
— А вы пойдите да спросите: важен ли Демидов Дмитрий Тихонович из Крещенска? А если нет — так что ж, делайте что хотите. Я всё равно в ваших руках.
Лютикова переглянулась с упырем и молча покинули камеру.
Вновь стукнул засов. Стало темно, но Митю это не волновало. Осторожно прижимая к разбитому лицу холодную ладонь протеза, он шипел сквозь зубы, ощущая, как боль пульсирует, а глаз постепенно заплывает.
Не такого он ожидал. Впрочем, чего именно он ожидал — и сказать сложно. Одно ясно: Лютиковы купились. Пошли докладывать о нём. А уж что дальше станет — вопрос. Пока же Мите надо было решить, что можно рассказать, а что нет. Что бы и своим стать, и близких людей не подставить.
Голова не желала думать. Темнота кружилась. Ощутив тошноту, Митя пополз к ведру, но не добрался до него — вырвало прямо на пол. А потом наступило беспамятство.
— Митя… Митя, очнитесь, пожалуйста… — голос звучал приглушенно, словно доносился сквозь толщу воды, будто бы с другой стороны луны, не меньше. Вязкий мрак сознания медленно рассеивался, и бывший маг узнал этот голос — такой родной, такой забытый. Губы сами шевельнулись, выдавливая хриплый шёпот:
— Марийка… Мы с маменькой… всю рощу обыскали… каждый кустик…, а ты вот где пряталась…
Где-то рядом раздался резкий вдох — кто-то ахнул, будто от неожиданного удара. И сквозь пелену боли Митя понял, что всё это взаправду, что он сейчас выдал то, о чём следовало молчать. С трудом приподняв тяжёлые веки (правый глаз упрямо не открывался, затянутый липкой пеленой запёкшейся крови), он увидел склонившееся над ним бледное личико Лизы. В тусклом свете фонаря её зелёные глаза казались почти прозрачными, смотрели пронзительно-отчётливо, будто видели не просто избитое лицо, а самую сокровенную суть. Дрожащие пальцы, осторожные, как крылья испуганной птицы, коснулись его щеки. Холодная мокрая тряпица приятно обожгла разгорячённую кожу, смывая липкую смесь крови и пота.
— Простите, — голос звучал хрипло, будто сквозь рваную марлю. — Это я… ещё от сна не отошёл… — Он попытался улыбнуться, но тут же скривился от боли — треснутая губа напомнила о себе резким уколом. Не хотел пугать девушку, не хотел, чтобы эти глаза смотрели на него с таким… с таким странным выражением.
Лизонька молча кивнула, снова смочила тряпицу в жестяной миске и аккуратно провела по его лбу, смывая липкие пряди волос. Потом неожиданно мягко подвела руку под его затылок, приподняв голову, и поднесла к потрескавшимся губам глиняную чашку.
Горький дымчатый запах ударил в ноздри ещё до первого глотка. Зелье оказалось обжигающе-горячим, терпким и невыносимо горьким одновременно — будто кто-то смешал полынь, перец и ещё что-то неуловимо знакомое. Митя закашлялся, чувствуя, как едкая жидкость обжигает горло, и инстинктивно отстранился, но девушка оказалась настойчивой.
— Пейте. Так надо, — в её голосе прозвучала сталь, неожиданная для такой хрупкой фигурки.
Он послушно кивнул и, зажмурившись, одним движением опрокинул чашу. Жидкость обожгла пищевод, а через мгновение в животе разлилось леденящее холодом пламя. Казалось, кто-то запустил в его нутро стаю бешеных ежей — всё скрутило, перевернулось, заныло тупой невыносимой болью. Митя скрипя зубами свернулся калачиком, судорожно впиваясь пальцами в комковатый матрас.
«Отравили… Вот и всё… Дожил, Демидов…» — в висках стучало, а перед глазами плясали чёрно-красные пятна. «Ничего не узнал… ничего не успел… И никто даже могилу не найдёт…»
Но едва он мысленно попрощался с жизнью, как боль внезапно отступила, сменившись странным теплом, которое разлилось от живота к
