дел навалом. Убедить бабушку, что отсюда можно и нужно уехать, например. За этим родители ее сюда и отправили.
– Не выдумывай, – кривит губы бабушка, – если этих неучей из министерства никто не проконтролирует, они наворотят с три короба.
– Да у них инструкция на инструкции инструкцией погоняет.
– И в них прописано, что при отлове сфинксов должен присутствовать один из представителей Семьи, – строго.
– Прям так и написано? Не большуха? Не глава Семьи, а просто один из представителей? – раздражение прорывается в каждом слове.
– А ты мой, – кивает бабушка. – Умоляю, не бери с собой игрушки. Еще не хватало, чтоб хранение и изготовление нелегальных артефактов приписали. Твой отец меня с потрохами съест, если придется вызволять дочу из тюрьмы.
– Этим всем не придется заниматься, если ты, как и обещала, наконец-то поедешь со мной. Родители тебе и комнату подготовили…
– Лерочка, говорила уже. Дела закончу и тогда хоть помирать.
– Эти дела никогда не закончатся, правда?
– Давай на следующей неделе об этом поговорим. А сейчас иди, собирайся.
Лера, тяжело вздохнув, поднимается с кровати и стремительно уходит, в последний момент, сдержавшись, не хлопает дверью. Разговоры бесполезны, они третью неделю повторяются по кругу и не двигаются с мертвой точки. Но что с этим делать, Лера не представляет.
***
– Да чтоб тебя! – Берцы скользят в липком, вязком снегу и Костя чуть не падает. – Все Лёньке выскажу по поводу уборк. – Такой же липкий, как и под ногами, снег крупными хлопьями падает на головы и плечи, оставаясь сугробами на темной спецовке.
Костя оглядывается на отряд: егеря вереницей идут по едва протоптанной тропинке вдоль стен Меншиковского дворца. Ветер со стороны Благовещенского моста кидает в лицо шматки колючего, холодного. Шматки, похожие на снежки, которые кто-то собрал и теперь развлекается, соревнуясь в меткости. Неприятно, через шаг приходится сплевывать и вытирать глаза. Впереди Университетская набережная. Соболев слышал, как экскурсоводы говорят про древнеегипетских сфинксов «украшение», «редкости» и даже «защитники». Костя иногда диву дается, что у бездарей считается защитой города. Если бы они знали хотя бы десятую часть…
За спиной Кунсткамера со своими уродцами. Благо они ни на какие праздники не бунтуют. А вот сфинксы, их в городе много. Пришлось открывать дополнительный набор егерей, чтобы усилить бригады. Особенно эту. Иначе с «защитничками» им просто так не справиться. Точно хотя бы один вырвется и побежит по городу народ пугать.
Костя проверяет экран мобильника, один за другим от отрядов приходят уведомления «на месте».
– Хорошо, что метель, – старший егерь, Михалыч, похожий скорее на медведя в этой свой облепленной снегом шубе, оглядывается по сторонам, когда отряд останавливается у сфинксов. Михалыч как будто шеей не может крутить, всем телом поворачивается то направо, то налево, – лапотники по домам сидят, пока мы тут с кошаками возимся.
– Это раньше отдел с ними не справлялся, чем только не прикрывали разрушения. А последние годы…
– Большуха говорит, что в этом году пророчества неясные, – Михалыч мрачно перебивает Костю.
– Ага, понятно. Большуха. Давайте по плану, – командует Соболев, поправляя перчатки.
Ему предыдущего раза хватило, когда все отделы узнали, что в «универе» он участвовал в чухонских ритуалах. Каждый норовил спросить: едет ли он прыгать через костер в июне или может быть, будет собирать в лесу листья и ветки на Осенины. Костя, конечно, не стал усугублять ситуацию и объяснять, что у коренных этот праздник называется иначе. «Рассказывать это – только подкармливать их приколы», – решил тогда Костя и в кои-то веки промолчал.
И все-таки змеиный комок в солнечном сплетении вьется, дергает. «Может и надо было что у Большухи уточнить», – прикидывает Костя и сам же себя уговаривает: – «Ты профессионал, неужели сам не разберешься?». Последнее почему-то звучит голосом отца. Костя мотает головой и снова смотрит на часы. Пока что все идет по плану. Егеря раскрывают сети, переливающиеся золотыми искрами сдерживающих заклинаний, и накидывают на еще не оживших сфинксов.
– Резче, мужики, что-то у меня предчувствие дурное, – гаркает на всех Михалыч, и егеря ускоряются: на головы, украшенные клафтами, накидывают канатные петли и привязывают к колышкам, вбитым меж плит. Едва успевают, по гранитным бокам трещины ползут и рык, глубокий, зычный, прямо из кошачьей груди слышен.
– Приготовьтесь! – Соболев смотрит на наручные часы и только сильнее хмурится, раньше обычного. Проверяет мобильник, уведомления о готовности пришли не от всех. Это может стать проблемой.
Гранит оглушительно разваливается на куски, канаты моментально натягиваются, колья елозят, Костя как можно скорее укрепляет их заклинаниями и хватает сетку, помогает близ стоящему егерю.
– Поднажмите, мужики! – кричит Михалыч, и егеря приседают, тянут сетку вниз, прижимая к постаменту бьющихся в несвободе сфинксов. – Савелич, ну, чего ждешь! Вперед-вперед!
Савелич, коренастый, похожий на гнома, единственный отказавшийся сменить пимы на сапоги, подбирается как можно ближе, достает из мешка сонный порошок и щепоть летит в лицо сфинкса.
– Три, два, один! Какого…? – Вопреки ожиданиям Кости, Савельича, егерей, сфинкс не засыпает, только скалится злее и сквозь зубы цедит что-то на своем древнем пугающем языке.
– Ё! Начальник, что делать будем? Всю ночь держать не сдюжим! – Михалыч пытается перекричать сфинксов, ветер, метель, весь город, будто бы одичавший в секунду.
– Никто не сдержит, – кричит Костя, но не слышит ни себя, никого. Все звуки меркнут. Смех, низкий, злорадный, а вместе с ним мороз колет тело сквозь усиленную магией одежду, атакует пальцы до судорог, так яростно, что никакие перчатки не спасают.
– Держать! – Соболев надрывает связки в надежде, что голос долетит до егерей. Холодный воздух, проникающий внутрь, раздирающий легкие, сбивает дыхание, будто хочет убить. А смех продолжается, становится громче и злее. Сети, сдерживающие разъяренных сфинксов, трещат и лопаются поразительно беззвучно. Егеря валятся в рыхлые сугробы, пытаются отползти подальше. Сфинкс подрывается спрыгнуть с постамента и тут же задыхается – сдерживает петля на шее.
– Куда! Канаты держать, бл… – Михалыч первый бросается к колышкам, Костя за ним. Скрюченными от холода пальцами неловко пытается схватить канат и натянуть сильнее, обездвижить зверя.
Костя сконцентрирован на искаженном гневом лице твари, не видит ничего кроме.
– Лапы, лапы держи! – кричит Михалыч, заметив, что сфинкс, как самая обычная кошка, свирепо сражается с ошейником, пытаясь содрать то задними, то передними лапами. Конца не видно бурлящей энергии, стремящейся разорвать
