Он мой друг.
Гдовский усмехнулся.
— Дружба на Играх — опасная роскошь. Но если она мотивирует тебя сохранить ценного бойца — дружи. И действуй!
Он развернулся и ушел, оставив меня в раздумьях. Гдовский тоже видел в Святе только ресурс. Впрочем, чего еще ожидать от десятирунника, прошедшего Игры двадцать лет назад, и ставшего наставником на этих самых Играх?
Я нашел Ростовского у тренировочных чучел. Он методично отрабатывал удары, его движения были выверены до автоматизма. Пот блестел на лице Юрия, но дыхание оставалось ровным — третья руна давала невероятную выносливость.
Вокруг него собралась небольшая группа кадетов — в основном девушки, восхищенно наблюдавшие за тренировкой. Ростовский явно наслаждался вниманием, двигаясь более эффектно и грациозно, чем необходимо.
— Нужно поговорить, — сказал я.
Ростовский опустил меч и повернулся ко мне. На его лице появилась знакомая ухмылка. Он вытер пот со лба и небрежно махнул рукой девушкам.
— Дамы, продолжим позже. Командир требует аудиенции.
Девушки нехотя разошлись, бросая на меня недовольные взгляды. Ростовский проводил их оценивающим взглядом.
— О чем же? О погоде? Или о том, что половина нашей команды сдохнет через три дня?
Его тон был легким, почти шутливым, но глаза оставались серьезными. Ростовский прекрасно понимал ситуацию.
— О Святе.
Ухмылка стала шире.
— А, наш славный моралист. Что с ним?
— Он сломлен. Если ничего не изменится, погибнет на арене.
— И? — Ростовский пожал плечами. — Естественный отбор. Слабые умирают, сильные выживают.
Типичный ответ в стиле Юрия. Но я знал, что за показным цинизмом скрывается острый и расчетливый ум.
— Он не слабый. Просто запутался. Ему нужен толчок.
— Толчок? — Ростовский прищурился. — Что ты задумал?
Я огляделся, убедившись, что нас никто не подслушивает, и изложил свой план. По мере того, как я говорил, откровенный скепсис на лице Ростовского уступал место выражению заинтересованности.
— Жестоко, — констатировал он, когда я закончил. — Даже для меня. Уверен, что это сработает?
— Нет. Но других вариантов не вижу.
— А если он не сломается, а просто замкнется еще больше?
— Тогда он точно умрет. Но попытаться стоит.
— Когда проведешь операцию? — спросил Ростовский.
— На утренней тренировке. При всех. Публичное унижение подействует сильнее. Не вмешивайся, что бы ни происходило.
— Даже если он попытается тебя убить?
— Особенно если попытается убить! И другим не позволяй!
— Будет сделано в лучшем виде, даже не сомневайся!
Ожидание тянулось мучительно медленно. Я наблюдал за Святом издалека. Он сидел в стороне от других, механически жуя пресную кашу. Вележская несколько раз пыталась с ним заговорить, но он отвечал односложно, явно желая, чтобы его оставили в покое.
Утренняя тренировка началась на поляне — как обычно. Шестьдесят восемь человек — все, что осталось от восьмидесяти. Двенадцать смертей за три с половиной недели. По меркам Игр — неплохой результат. По человеческим меркам — катастрофа.
Кадеты разбились на группы, отрабатывая приемы и комбинации. Приглушенный звон деревянных мечей смешивался с выкриками и тяжелым дыханием. Обычная картина, которую я видел каждое утро.
Но сегодня все было иначе. Сегодня я собирался разрушить последние стены, защищающие душу моего друга. Ради его же блага. По крайней мере, так я говорил себе.
Я стоял в центре, наблюдая за тренировкой. Свят занял место у кромки леса, вяло отбивая атаки своего партнера — тщедушного кадета из числа явных аутсайдеров. Даже отсюда было заметно, насколько он потерял форму — движения замедленные, реакция запоздалая, удары слабые.
— Стоп! — скомандовал я громко.
Учебные бои прекратились. Все повернулись ко мне, ожидая указаний. Некоторые опустили мечи с явным облегчением — утренняя тренировка была изматывающей.
— Тверской, выйди в центр!
Свят медленно двинулся ко мне, едва волоча ноги. В его глазах читалось безразличие ко всему происходящему. Плечи опущены, спина сутулая — полная противоположность тому парню, каким он был еще неделю назад.
— Остальные — в круг. Сейчас я покажу вам, как не надо драться.
По рядам пробежал шепоток. Кадеты образовали широкий круг, с любопытством глядя на нас. Некоторые перешептывались, строя догадки о происходящем.
— Что ты делаешь? — тихо спросил Свят.
Вместо ответа я поднял тренировочный меч и направил его на Тверского.
— Защищайся.
— Я не буду с тобой драться.
— Будешь, — я сделал выпад, который Свят лениво отбил. — Потому что иначе я тебя покалечу!
Следующий удар был жестче, хотя я дозировал силу. Свят отступил, с трудом удержав равновесие. Его движения были неуклюжими, словно он разучился сражаться.
— Прекрати!
— Жалкое зрелище, — громко сказал я и усмехнулся. — Святослав Тверской. Когда-то один из лучших бойцов команды. А теперь? Посмотрите на него! Слабак, который едва держит меч!
Я атаковал снова, гоня Свята к краю круга. Его защита была слабой, а движения — хаотическими. Каждый мой удар заставлял его отступать, каждый финт выводил из равновесия.
— Ты подводишь всю команду! — продолжал я, не прекращая атаковать. — Из-за таких, как ты, мы болтаемся в середине списка! Из-за таких трусов гибнут настоящие воины!
— Заткнись! — прохрипел Свят, и вяло контратаковал.
Я легко отбил его удар и ударил рукоятью меча в солнечное сплетение. Свят согнулся, хватая ртом воздух. Удар был рассчитан точно — достаточно сильный, чтобы причинить боль, но при этом не нанести серьезных повреждений.
— Даже Вележская оказалась сильнее тебя. Она не побоялась сделать то, что было необходимо. А ты? Ты струсил! Предпочел остаться чистеньким!
— Она убила нашу девчонку… — голос Свята дрожал от боли и унижения.
— Она сделала то, что должен был сделать ты! Но ты оказался слишком слаб для этого!
Я сбил Свята с ног подсечкой. Прием был базовым, любой боец избежал бы падения. Но Свят упал на спину, выронив меч. Удар о землю выбил воздух из его легких.
— Встань!
Тверской попытался подняться, но я пнул его в бок — не сильно, но достаточно, чтобы он снова упал. Унижение должно было быть полным, публичным и невыносимым.
— Я сказал — встань! Или ты даже на это не способен? Если я помочусь тебе на лицо — ты и это снесешь?
Я начал расстегивать штаны. По кругу пробежал ропот. Некоторые девушки отвернулись, а парни переглядывались, не зная, как реагировать. Вмешаться означало пойти против командира. Но смотреть, как унижают товарища, было тяжело. Ростовский едва заметно кивнул десятникам — они поняли
