фронтальной части, сколотили крепкие переносные прилавки из сосновых досок. Запах свежей стружки смешивался с ароматом жареного мяса и хмеля. К нам потянулись не только хуторяне, но и некоторые купцы (типа Лизы, только помельче). Слух о том, что в пределах охраны Тихоновского острога степняки не грабят и торговцы защищены казаками за разумную плату, сработал безотказно.
— Семён, смотри, — Белла ткнула пальцем в сторону дороги. — Опять Савелий со своими телегами — тот, что Лукьяна довёз. Ишь, как подкатывает, рожа масляная.
Я видел, как купцы, находясь на нашей подконтрольной территории, вели себя спокойно и расслабленно. Здесь они чувствовали себя в безопасности. Мы брали разумный сбор, но взамен давали гарантию: ни один татарский лазутчик или лихой человек не рискнёт сунуться поблизости. Тихоновский становился островком порядка в океане степного хаоса.
Главным моим нововведением была гончарная мастерская. Я выбрал место у ручья, где глина была такой жирной и податливой, что пальцы сами в неё впивались. Поставил три круга, широкий навес, чтобы солнце не сушило заготовки раньше времени (Ерофей и Ермак помогли в организации гончарни). Печь строил сам, по тому самому анатолийскому образцу. Лукьян бы оценил — кирпич к кирпичу, две камеры, правильная тяга. Да и Мехмед тоже был бы доволен (но это не точно).
Для обучения я отобрал двоих молодых смышлёных казаков — Ивашку и Михея. Оба — из десятка Митяя. Последний, кстати, благополучно вылечился после тяжёлой раны плеча во время той самой осады острога, вернулся к своим обязанностям. Раненой рукой уже не мог махать так виртуозно, но был всё ещё в деле. А Васю «Пузо», который его замещал на время восстановления в лекарне, назначили десятником в сотне Кондрата.
— Глядите сюда, оболтусы, — я бросил ком глины на круг. — Руки должны быть мокрыми, а движения — плавными. Чувствуйте её, как бабу за талию. Глина не любит грубости, она любит ласку, но и твёрдость.
Ивашка, шмыгая носом, пытался повторить мой жест. Глина визжала под его пальцами, разлетаясь брызгами, но я не ругался. Просто вспоминал, как сам начинал под навесом у Мехмеда, когда за ошибку могли и плетью перетянуть. Здесь же у нас было время.
Когда, наконец, первая партия глазурованных мисок вышла из печи, двор острога на мгновение замер. Этот винный, глубокий блеск на фоне серой степной пыли выглядел чем-то инопланетным.
— Мать честная… — прошептал Ерофей, проводя пальцем по глянцевому боку кувшина. — Семён, это ж… это ж золото, а не посуда. За такую на ярмарке любую цену дадут.
Что касается всей «бухгалтерско-канцелярской» стороны торжищ — этим традиционно занималась Белла. Она была в этом хороша. Сидя за небольшим столом, заваленным бумагой, она вела учёт каждой копейки. Да, бумагой — мы не были новомодной столицей, но чего только не делают деньги чудотворные да связи могучие. Хе-хе-хе.
Между делом, я видел, и как она торгуется с торговцами провиантом и кормом — сильно, жёстко, страстно, с прищуром, не давая спустить ни одной монеты лишней.
— Нет, почтенный, — чеканила она, глядя на очередного хитрого торговца. — За такой овёс мы больше восьми копеек за четверть не дадим. Вон там, видишь, у него уже плесень пошла? Семён такое в конюшню не пустит, а я тем более. Хочешь торговать в Тихоновском — вози только добрый товар.
Время шло, динамика торжищ становились всё бойчее. Описание одного из таких дней напоминало организованный муравейник. Крики зазывал, ржание коней, запах свежей медовухи и горячих пирогов. В центре всего этого — наши прилавки с керамикой. Люди толпились, щупали глазурь, цокали языками. Мы начали продавать не просто посуду, а статус.
Деньги текли в казну. Это позволило нам стать полностью самоокупаемыми. Я перестал ждать подачек от Москвы или воеводского жалованья. Мы закупали порох и селитру пудами, свинец — берковцами. Продовольствие запасали так, чтобы выдержать годовую осаду. Тихоновский укреплялся до зубов. Я даже начал подумывать о «серой схеме» с татарскими купцами — через надёжных людей можно было выменивать некоторые дефицитные вещи, на которые официальные власти смотрели косо.
Вскоре я нашёл выход на Хасана. Того самого турка, который помог нам сбежать. Мир тесен, а торговые пути в степи — ещё теснее. Через цепочку посредников, «друга моего друга, который знает того парня», мы наладили связь. Встреча произошла в буферной зоне, в степи, верстах в пятнадцати от нашего острога, у старого кургана — в том самом месте, где обычно совершались нелегальные сделки между казаками и степняками, а то и турками, при обеспечении последним надлежащей безопасности.
Я увидел его издалека. Хасан сидел на ковре у своего шатра, такой же настороженный, как и при первой нашей встрече. Когда я подошёл, он медленно поднялся, и в его глазах промелькнуло узнавание, смешанное с искренним изумлением. Он, конечно, ждал именно меня, такова была договорённость через посредников. Но, учитывая, через что мне пришлось пройти, ему, видимо, не верилось, что я выжил…
— Гончар из Синопа… — пробормотал он на ломанном русском. — Ты всё-таки дошёл домой…
— Из Дикмена, если точнее… Да, дошёл, Хасан. И к тебе пришёл. И, как видишь, не с пустыми руками.
Мы заключили джентльменское соглашение (при нём был переводчик). Я поставлял ему премиальную посуду, которую он перепродавал в Крыму и Турции по баснословным ценам. Взамен я получал полезную информацию военного толка и деньги, либо товар на обмен из его ассортимента, который нам был интересен. Иногда я заказывал у него и что-то эксклюзивное для острога из Турции. Хасан обязался молчать о происхождении товара — ему лишние проблемы с властями за помощь беглецам были не нужны. Мы ударили по рукам, и я чувствовал, что этот союз будет покрепче многих политических альянсов с подписями на бумаге. Безопасность Хасана на нашей стороне я гарантировал лично — любой казачий патруль знал, что «человек есаула Семёна» неприкосновенен. А для татар он вообще был почтенный эфенди.
Также я наконец добрался до того, чтобы написать личное письмо Елизавете. Перо скрипело по бумаге, выводя сухие, деловые, но и в меру тёплые строки. Я написал в общих чертах о своём возвращении, о том, что охрана её караванов в надёжных руках, всё в силе, и поблагодарил за надёжность с её стороны. Отправил через гонца.
Время летело, превращая Тихоновский в настоящий центр региона. Мы начали помогать отстраивать два ближайших хутора. Казаки, которые родом с дальних хуторов, привозили туда свои семьи. Я видел, как на пустырях поднимаются новые срубы, как расширяются огороды. Мы постепенно сливались в одно большое, процветающее поселение.
