Когда в первый раз меняла повязки на ранах, решительно отказавшись от любой помощи, разрыдалась от жалости к себе. Возвращаться мыслями на дно ущелья было мучительно. Если бы она могла, то вовсе стерла бы из памяти тот день. Вырезала бы страницу из хроники своей жизни и бросила в огонь без сожалений. Может быть, в конце концов ей бы это удалось, если бы не жгучий едкий страх за Церну, сидевший в ней как заноза. Она не верила Рему и верила одновременно. Не решалась снова спросить о тигре, опасаясь вызвать его гнев, или что еще страшнее побудить начать разговор о случившемся, о ее чудовищной глупости. И в то же время не могла перестать думать о том, стал ли по ее вине Церна пленником в свинцовой клетке. Мучаясь в ловушке неопределенности, куда сама себя загнала, Юри пыталась уловить какие-то тайные сигналы, едва различимые знаки того, что тигр все еще со своим торром. Если Рем вдруг казался грустным или уставшим без очевидной причины, что случалось довольно часто, потому что морское проклятие все еще мучило его, она немедля убеждала себя, что все опасения оправданы. И что Рем вот-вот испытает все красочно описанные Радой последствия разлуки с тигром, и конечно же возненавидит Юри, потому что именно ее самонадеянность, глупость и доверчивость, всему виной. В минуты, когда страхи овладевали ей целиком, она начинала безотчетно и остервенело грызть правую руку и как-то раз прокусила палец до крови.
Однажды Юри проснулась посреди ночи и увидела, что гамак пуст. Она лежала, прислушиваясь к звукам вокруг — скрипам, стукам, скрежету и щелчкам, плеску, гулу, хлюпанью и тихому позвякиванию. И внезапно поняла, что слышит теперь так же хорошо, как и прежде. Скрипнула дверь, тень скользнула в каюту. Прозвучали острожные шаги, шорох одежды, тихий стук сапог, скрежет железных колец, держащих гамак. Юри слушала мерное дыхание Рема. Ей казалось, еще немного и она услышит, как бьется его сердце. Стараясь изо всех сил, она надеялась услышать и Церну. Рем вздохнул и заворочался.
— Юри… ты не спишь?
Что-то болезненно дернуло в груди. И без того крохотная каюта вдруг стала невозможно тесной. Юри показалось, что он сейчас еще что-то спросит или заговорит с ней о том, что случилось там на дне ущелья. Она зажмурилась и вжалась в подушку, чувствуя, как подступает удушье. Рем ничего не сказал. Его дыхание совсем скоро стало размеренным и спокойным.
Через несколько дней Юри уже достаточно окрепла, чтобы выйти из каюты, постоять у борта, глядя на бесконечную серую гладь океана. Промозглый ветер вскоре загнал ее обратно под теплое одеяло, но свидание со свежим воздухом придало ей сил. Рем сказал, что они совсем скоро будут на Исле. Возможно, уже завтра на рассвете увидят огни Врата. Возвращение домой в Нежбор представлялось чем-то почти немыслимым, и Юри понимала, что на самом деле ей некуда возвращаться. То прошлое, что она помнила, уже рассеялось как дым на ветру. Порой ей казалось, что даже братья не узнают ее при встрече. Пройдут мимо как незнакомцы. Она спросила Рема, что они будут делать, когда сойдут с корабля.
— Мне надо разыскать Мазура Гирина, — ответил он, поднимая глаза от книги.
Коротая тягучие дни плавания, они по очереди читали «Дюжину историй о чудесах». Книга, и без того довольно ветхая, совсем развалилась. Страницы то и дело выпадали и путались, так что окончание сказки про жениха из Подземного мира поменялось местами с историей о Короле-солнце и собачьей шкуре, а Хромоножка и Морской царь стали частью рассказа о Ведьме с Гремучего утеса, приключения Глиняного мальчика оборвались вдруг там, где началась баллада о Людоеде и Дровосеке. Когда Юри обнаружила эту путаницу, то чуть не расплакалась от досады. А Рем сказал, что так ему даже больше нравится.
— Почему ты так уверен, что этот твой Гирин на Исле, и что он согласится помочь? — спросила Юри.
— Потому что Гирин это Гирин. Хочешь расскажу, как мы с ним впервые встретились?
— Хочу, но ты скажи сперва, в этой твоей истории никто не умрет страшной смертью? Потому что все твои истории такие… ну, знаешь, мрачные, жуткие и очень грустные.
— Пожалуй, ты права в моих историях всегда кто-то умирает. И в этот раз тоже кое-кто умер… Но это забавная история! Я обещаю.
Юри посмотрела на него с недоверием.
— Ладно, — согласилась она, — Только чтобы никаких шалишимов, жутких казней, мучений, сгоревших заживо и всего такого!
— Обещаю, никаких шалишимов. Слушай…
* * *
Я уже говорил, что очень люблю своих собак? Я так скучаю по ним! Первых двух щенков каранских волков белого окраса я получил в подарок, когда мне исполнилось тринадцать. Их сложно дрессировать и почти невозможно добиться, чтобы они размножались в неволе. Потому прирученные каранята большая редкость. Так вот у меня они сразу прижились. Послушание превосходное! Я у них голодных из миски еду таскал, ни разу не дернулись. Правда, троих псарей они мне хорошенько погрызли… Но те сами виноваты, знали с кем дело имеют. Все же надо понимать, что каранята — это собаки пылкие, гордые и куда крупнее мастифа или маламута. Хотя с маламутами у них есть некоторое внешнее сходство. Была даже у меня глупая идея их скрестить! Думал, получиться укротить хоть немного дикий каранский норов. Мне уже даже привезли хорошую суку, крупную, но я их рядом увидел и понял, что ничего путного не выйдет.
С тех пор по всем Каранским горам разыскивали для меня подходящих щенков. Через пять лет на моей псарне было полдюжины выдающихся собак превосходного качества. Предпочтение я отдавал белым и черным. Щенков попроще с волчьим окрасом в разведение не пускал, но тоже оставлял при себе, потому что не хотел отдавать тем, кто с ними не справится. Мэлли уговорил меня подарить ему одного славного кобелька из тех, что помельче. В конце концов они поладили, но настрадались оба. Потому я больше не рисковал.
Псарня стояла рядом с Белыми конюшнями, где содержались мои лошади, так что я за одно утро успевал навестить всех своих любимцев. И если не было иных дел, то оставался там до вечера, а бывало, что и ночевал. Все, кто работал там, знали, что в те дни, когда я одет просто и волосы мои заплетены в косу, следует обращаться ко мне младший конюх Ремуш Немо и никак иначе. Разговаривать прямо
