и когда я слишком уходила в себя. Грузилась – как выражался Олег. И когда внутренности выворачивало от боли, в прямом и переносном смысле.
В первый раз, когда я забеременела, мои картины были полны света и нежности. Абстрактные мазки пастельных тонов превращались в воздушные, почти прозрачные цветы. Я мечтала, что эти картины украсят детскую.
Особенно удались одуванчики. Они словно с газона перелетели на полотно. Объемные, ярко-желтые, как цыплята…
Когда я теряла детей, я тоже убегала в живопись. Погружалась туда, как в океан. Лишь бы сомкнулись над головой толщи вод и больше не пропускали ни звуков, ни воспоминаний. Композиции получались тревожными, но впитывали мою боль и отчаяние. Так я выжила.
В тот вечер, когда я прочитала переписку с Настюшей, по привычке заползла в мастерскую. И впервые ничего не почувствовала. В душе было пусто.
Я равнодушно перебрала кисточки, переставила баночки с краской, царапнула ногтем последнюю картину. Прислушалась к себе. Ничего нигде не дрогнуло. Не загорелось в кончиках пальцев, не появилось ощущение щекочущего перышка в горле, словно именно там зарождается замысел, а потом спускается ниже и разгорается большим желтым шаром в груди.
На следующий день попробовала снова. Но единственное лекарство от всех печалей и теперь осталось мне недоступно. Не чувствовала ничего и смотрела на холсты так, будто впервые их видела.
И вот прошла уже отведенная Олегом неделя, опустошение стало только сильнее, а безразличие овладело полностью.
Если бы сейчас меня спросили: чего ты ему не простишь? Измену? Его безжалостное предложение стать няней? Жестокость?
Нет.
Я никогда не прощу ему смерти вдохновения. Самого страшного испытания, которое может достаться творцу.
– Ну, так что? - Майя копалась в сумочке. – Берете?
– Да.
* * *
Штрих-код не пробивался. Корпулентная рыжеволосая дама с халой на голове выразительно вздохнула. Очередь за ней не роптала, но нетерпеливо тянула шеи, чтобы увидеть, кто виноват в задержке.
Я почувствовала, как под мышками стало мокро. Прищурилась и начала вбивать код вручную. Нет. Товар не найден.
За моей спиной бодро пикал считыватель кассира Вани.
– Вань, - жалобно проблеяла я, стараясь не замечать разъяренного взгляда покупательницы. – У меня тут опять…
Ваня прервался, обернулся ко мне, оценил ситуацию и, молча расправив жесткую упаковку, считал штрих-код.
– Тут просто сильнее надо и вот так прижать, - пробормотал он.
Я с облегчением выдохнула.
– Наша карта есть?
– По номеру телефона, - процедила сквозь зубы дама.
Искусственную шубу, которую она надела по поводу первого снега, пришлось расстегнуть, но это помогло мало. На щеках и декольте женщины расцвели красные неровные пятна. То ли от духоты, то ли от злости.
Я покорно принялась набирать цифры. И снова сбой. Чуть не плача, я снова и снова просила повторить телефон.
– Позовите другого кассира, - раздались отдельные голоса.
– Ну, сколько можно!
– Жалобу в Роспотребнадзор надо написать и всё…
Наконец, скидка прошла, дама расплатилась и, собрав покупки, отплыла, как большая баржа в сторону.
Воздух вокруг становился всё гуще.
В сетевой магазин я устроилась, чтобы не ездить далеко из своего гетто. «Колобок» находился всего в паре кварталов от дома.
Почему сюда? А куда еще может устроиться тетка под сорок, без образования и опыта работы? К тому же, мне было абсолютно всё равно. В супермаркет брали всех, платили за смену сразу, а еще можно было со скидкой брать с собой продукты.
Я и брала. В основном торты и сомнительные десерты с ядовитыми красными ягодами.
Так и зажила. Работа-дом-работа. В выходной я никуда из квартиры не выходила. Просто лежала и слушала звуки. Слышимость здесь потрясающая. Я уже точно знала, что в пять утра за стеной начнет мяучить кот, а следом раздастся шлепок. Это молодой парень-сосед кинет в своего питомца тапком.
Сверху весь день будет плакать ребенок. Ночью он молчит.
В районе кухни всегда слышен телевизор. Чаще всего футбольные матчи. А в «ногомойке», как я прозвала тесный душ, звучит саксофон. «Michelle, ma belle. These are words that go together well…»
Ну не в самом санузле, конечно, за стенкой. Я иногда машинально подпевала. Потом ревела. А потом шла к холодильнику, вынимала торт, брала ложку и садилась на надувной матрас, который служил мне кроватью. Мебели в квартире почти не оказалось.
Монотонно, как запрограммированный механизм, я черпала с подложки приторное тесто с кремом и набивала себе рот. Торт стал моим постоянным спутником. Не просто десертом, а чем-то большим – ритуалом, помогающим справиться с накатывающей тоской и глубокой, неизбывной пустотой.
Сладость обволакивала, приглушала боль, пульсирующую в груди, словно живое существо. Ложка за ложкой, я черпала из его нежной, приторной глубины, наполняя рот сладким тестом, забывая на время о своём одиночестве, о пустой квартире, о глухо звучащей тишине.
Надувной матрас, мой спасательный круг в этом океане одиночества, постепенно проминался под весом моего тела.
Я лежала на нём, зарывшись в одеяло, словно пыталась укрыться от всего мира. Иногда включала что-нибудь на телефоне, но голоса и реплики казались слишком навязчивыми, слишком напористыми, слишком далёкими от моего внутреннего мира.
Лучше всего были звуки соседской жизни – знакомые и предсказуемые. Они дарили ощущение стабильности.
Каждый день был похож на предыдущий, повторяя себя в бесконечной цепь событий: просыпалась, шла на работу, возвращалась, слушала соседей, ела торт, засыпала. Этот ритм успокаивал меня, как качание на волнах.
Но иногда, в глубине души, просыпалось чувство неизбывной тоски, ощущение застрявшего времени. Я понимала, что нужно что-то менять, но не знала, с чего начать.
В этом океане одиночества я чувствовала себя беспомощной лодочкой, брошенной на волю волн, без руля и парусов, без надежды на спасение, окружённая только звуками жизни других людей. И только сладкий вкус торта давал мне мнимое утешение.
Глава 8
Глава 8
Однажды утром, собираясь на работу, я обнаружила, что с трудом застегиваю пуховик. Подозрения, что торты не пройдут даром, были давно, но мне, честно говоря, было абсолютно наплевать.
Наоборот, чем больше увеличивался вес, тем спокойнее я себя ощущала. Нарастающий слой жира убаюкивал и внушал, что в нем можно спрятаться и расслабиться. За этой броней никто меня не обидит.
Вещей я забрала с собой немного. Я никогда не была шмоточницей. Покупала добротные, дорогие вещи и умело сочетала их между собой. Сначала мне стали малы джинсы. Их я заменила на брюки для беременных, который случайно прихватила с собой, когда уезжала
