мать, добавляя, что на квартире Кривошеина «настоящий притон», который посещают министр культуры Александров, академик Еголин и другие[963].
От Хрущева письмо попало в Комитет партийного контроля, а оттуда — на Лубянку. За дело взялись люди из КГБ. И уже Серов рапортовал запиской № 498-с от 25 февраля 1955 года лично Хрущеву о «недостойном поведении ряда работников»[964]. Серов сообщал, что Кривошеин 23 февраля арестован и выяснились подробности о салоне и приемах у него на московской квартире и на даче в престижном театральном поселке в Валентиновке, которые посещали Г.Ф. Александров в обществе артистки Ларионовой, заведующий отделом ЦК КПСС В.С. Кружков, член-корр. Академии наук А.М. Еголин и другие. Проводя расследование, Серов не щадил ни авторитет начальства, ни реноме литературного бомонда. Похвальная прямота и принципиальность!
Конечно, партия хотела от КГБ только правды. В то время ханжеская партийная мораль осуждала салонные формы времяпрепровождения и не принимала свободных нравов в организации досуга уставших от трудовых забот партийцев. Партийным патрициям не подобало посещать термы в обществе гетер. Оседлав тему, сотрудники КГБ попутно разгромили еще один элитарный салон. «Выявлен аналогичный притон» у директора автобазы № 1 Лурье, писал в ЦК Серов в записке № 905-с от 7 апреля 1955 года, куда захаживали творческие люди: композитор Богословский, диктор Левитан, киноактеры Бондарчук и Бернес[965]. О Богословском в письме говорилось и как о посетителе салона у Кривошеина[966]. Серов предлагал приговорить содержателей «притона» к пяти годам по статье 155 (содержание притона, сводничество) УК РСФСР[967]. Богема отделалась легким испугом, а Александров и номенклатурные деятели были наказаны по партийной линии со всей строгостью и лишились постов[968].
Что же касается якобы свертывания со стороны КГБ борьбы с партийной оппозицией, то и этот тезис легко опровергается. Известна роль КГБ в слежке и прослушивании телефонов и квартир изгнанных из ЦК КПСС (но пока еще не из партии!) Молотова, Кагановича, Маленкова, Жукова в период с 1957 по 1962 год[969]. Можно также вспомнить и ряд дел 1960–1980-х годов против бывших членов партии, а потом диссидентов, начинавших свою политическую деятельность с оппозиционных заявлений внутри партии, таких, как, например, Петр Григоренко, Леонид Петровский и др. Другое дело, что КГБ приступал к их оперативной разработке и преследованию вслед за партийными органами и после их исключения из партии. Но ведь не секрет и то, что материалы для исключения из партии предварительно накапливались в КГБ и докладывались партийным секретарям. Незыблемым в послесталинские годы оставался лишь принцип, когда партийный функционер мог быть арестован лишь после его исключения из партии.
ЛИНИЯ РЕПРЕССИЙ
Разоблачение культа Сталина, реабилитация и возвращение репрессированных создали новую политическую обстановку в стране. Процесс, получивший название хрущевской «оттепели», набирал обороты[970]. Люди стали чувствовать себя свободнее и смелее. Политические споры и дискуссии велись порой в опасном для правящей партии ключе. Есть свидетельства о том, что Серов, собирая по заданию Хрущева разоблачительный материал о Сталине, пытался убедить его «не слишком критиковать нашего бывшего вождя». Однако Хрущев не стал его даже слушать. В своем кругу Серов высказывался в том духе, что критика Сталина обернется против самого Хрущева, а его выступление на ХХ съезде — серьезная ошибка[971].
На публике Серов держался молодцом. Он знал, как надо отвечать на каверзные вопросы о «культе личности». После ХХ съезда ему поручили выступить на партийно-хозяйственном активе оборонного Научно-исследовательского института № 88 с докладом об итогах съезда. Из зала, потрясенного услышанным о Сталине и его преступлениях, вдруг раздался громкий вопрос: «Какое право вы имеете говорить о злодействе Берии, если были его заместителем?» Серов не растерялся: «Я во многом виноват, но виноваты и вы, все здесь сидящие. Вы разве не славили Сталина на всех своих собраниях? А сколько раз каждый из вас вставал и без устали аплодировал, когда упоминали имя Сталина на ваших конференциях и собраниях? Теперь партия хочет освободиться от этого культа. Всем нам трудно, и не будем предъявлять счета друг другу»[972].
Первым тревожным сигналом послужили массовые беспорядки в Тбилиси в марте 1956 года. И хотя они, казалось бы, прошли под лозунгами консервативного неприятия критики Сталина, все же имели явную национальную подоплеку. Не менее тревожными для Серова стали и события в Грозном в августе 1958 года. К этому времени уже была восстановлена национальная автономия чеченцев и ингушей, а сами они возвращены в республику. Однако в этих событиях до сих пор много неясного. Понятно, что зарождение недовольства и начало выступлений могли быть вполне стихийными, но их дальнейший ход и перерастание в массовые беспорядки безусловно контролировались госбезопасностью. В последних исследованиях историков весьма справедливо высказываются догадки о «направляющей руке КГБ» и о «провокационном использовании агентуры»[973].
Если это так, то трудно сказать, какую цель преследовал Серов. Вряд ли он нуждался в лишних доказательствах своей нужности на посту председателя КГБ. Между тем события в Грозном стали предметом рассмотрения на сентябрьском (1958 года) пленуме ЦК КПСС. И сообщение о них сделал выезжавший разбираться на место секретарь ЦК Н.Г. Игнатов. Об особых отношениях Игнатова и Серова речь пойдет ниже. А пока заметим, что события в Грозном позволили Игнатову доложить на пленуме о «крупных ошибках» в работе Чечено-Ингушского обкома партии[974]. Вероятно, Игнатову в его политической борьбе подобные события только помогали. С другой стороны, для оправдания ужесточения курса лучшего предлога, чем массовые беспорядки, не найти — власть этого боялась пуще всего.
События в Тбилиси и нарастающее в стране свободомыслие заставили Серова действовать. Не дожидаясь каких-либо указаний сверху, 18 апреля 1956 года он обратился к А.И. Микояну и М.А. Суслову с письмом (№ 984-с), в котором сообщал о проведенных проверках местных органов КГБ, выявивших слабую организацию агентурно-оперативной работы по борьбе с вражескими элементами. Серов отмечал, что региональные КГБ «проявляют нерешительность в этом деле, объясняя сложностью обстановки на местах»[975].
В приложенном здесь же проекте письма говорилось, что в работе местных КГБ «не стало больше порядка», в то время как ЦК КПСС требует от КГБ «умелой организации борьбы с действительными врагами советского государства, совершенствования чекистской работы». Серов указывал, что враждебные элементы пытаются дискредитировать решения ХХ съезда, распускают провокационные слухи «для прикрытия своих антисоветских замыслов», пытаются «использовать проводимые партией мероприятия по ликвидации последствий культа личности» в своих целях, вовлекают во враждебную деятельность молодежь и т. д. При этом, отмечал Серов, некоторые оперативные сотрудники «утратили политическую остроту в работе, проявляют растерянность» и вместо привлечения к уголовной ответственности
