почти всю торцевую стену, и в нем уже потрескивали березовые поленья, наполняя комнату теплом и уютом.
Я рухнул на диван и потянулся к пульту от огромного телевизора, встроенного в противоположную стену. Экран ожил, и на меня обрушился поток новостей.
На всех каналах говорили о Веславе. Сменялись кадры из жизни княжны, а говорящие головы вещали о ее достижениях, ее уме и величии. И хотя я знал, что каждое слово выверено придворными пропагандистами, я не мог не признать — они говорили правду.
Веслава была умна — пожалуй, это было ее главное качество. Не просто умна, как бывают умны прилежные ученики или начитанные девушки-отличницы. Она обладала тем особым, редким видом интеллекта, который позволяет видеть на десять ходов вперед, просчитывать последствия каждого действия, манипулировать людьми и событиями с виртуозностью опытного кукловода.
Я вспомнил наши разговоры в командирском шатре на Полигоне — долгие, ночные беседы о стратегии и тактике, о политике и власти. Она рассуждала о делах Империи так, словно перед ней лежала шахматная доска, а все люди — князья, министры, генералы — были лишь фигурами, которые можно переставлять по своему усмотрению. И она всегда оказывалась права. Каждый ее прогноз сбывался с пугающей точностью, каждый план приносил ожидаемые плоды. Она играла в долгую игру — и играла блестяще.
Веслава была прирожденной правительницей, и доказала это на Играх Ариев. Власть была ее стихией, ее естественной средой обитания. Она носила ее как корону — легко, естественно, без видимых усилий. Умела приказывать так, что люди бросались выполнять ее волю, даже не задумываясь о возражениях. Умела карать так, что виновные благодарили ее за мягкость наказания. Умела награждать так, что награжденные готовы были отдать за нее жизнь.
Обо мне тоже говорили, но вскользь. Я представал убитым горем мужем, потерявшим любимую жену, — и никто не вспоминал мои искрометные выступления на Играх и поцелуи Забавы Полоцкой на сцене. Впрочем, все телеканалы в Империи принадлежали семье Новгородских, поэтому иного варианта и быть не могло. Государственная машина пропаганды работала безупречно, создавая нужную картину реальности и стирая неудобные факты.
Я выключил телевизор и уставился в потолок.
Я не любил ее. Это было правдой, которую я не мог скрыть даже от самого себя. Наш брак был политической сделкой, хладнокровно просчитанной и выгодной обеим сторонам. Она получила молодого десятирунника с титулом, амбициями и апостольным княжеством в придачу. Я получил защиту, ресурсы и шанс отомстить за свою семью. Любовь в этом уравнении не фигурировала.
Но я уважал ее. Уважал ее ум, ее волю, ее несгибаемый характер. Она была достойным противником и еще более достойным союзником. Рядом с ней я чувствовал, что играю в одной команде с сильным игроком. Что вместе мы способны на многое. Теперь ее не стало. И я остался один — в мире, полном врагов, интриг и смертельных опасностей. Один против всех.
Негромкий стук в дверь прервал мои размышления. Я почувствовал давление ауры — мощное, плотное, не оставляющее сомнений в том, что за дверью стоит высокорунник. Я нехотя поднялся с дивана, взял в руку меч и неслышно прокрался к двери. Мои босые ступни бесшумно ступали по мягкому ковру, дыхание стало поверхностным, почти незаметным. Десять рун пульсировали под кожей, готовые вспыхнуть в любой момент.
Я резко распахнул дверь и сделал скачок на три шага назад, принимая боевую стойку.
На пороге стоял князь Владлен Волховский собственной персоной. Его выцветшие голубые глаза смотрели на меня с легкой усмешкой, а тонкие бескровные губы были изогнуты в подобии улыбки. В его руках была пухлая кожаная папка с золотым тиснением — а не горящий золотом клинок, как я ожидал.
Я расслабился и положил меч на журнальный столик.
— Осторожность тебе явно не помешает, — с усмешкой сказал старик, шагнув через порог. — Но твой убийца вряд ли стучал бы в дверь как я. И вряд ли дожидался бы, пока ты откроешь.
— Он бы проник в спальню ночью, когда я усну⁈ — язвительно спросил я, не скрывая раздражения. — Как апостольный князь Псковский в мой дом полгода назад⁈
Слова вырвались сами собой — горькие, полные застарелой ненависти. Я имел в виду ту ночь, когда мой дом в Изборске пылал как погребальный костер, в котором горели тела моего отца, братьев и маленькой сестры. Ту ночь, которая превратила меня из наивного мальчишки в того, кем я стал.
— Он убил бы тебя у всех на глазах, так, чтобы никто не заподозрил насильственную смерть, — ответил князь, не обратив внимания на мою дерзость.
Старик прошел в гостиную, опираясь на трость, и остановился у камина. Огонь отбрасывал пляшущие тени на его морщинистое лицо. Он повернулся ко мне спиной — жест, который мог означать либо абсолютное доверие, либо уверенность в отсутствие угрозы. Или и то, и другое одновременно.
— Например, на сцене, во время представления⁈ — продолжил я, подходя ближе.
Мой голос дрогнул. Я вспомнил Забаву — ее губы на моих губах, ее руки на моей груди, ее серые глаза с черными искрами, смотрящие на меня с такой страстью…
— Например, — Волховский кивнул, не оборачиваясь. — Несчастный случай, отравленное питье, вызов на бой из-за девицы… Вариантов сотни, юный князь, если не тысячи.
— Вы пришли меня предупредить? — я скрестил руки на груди. — Или запугать?
Старик обернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение — быстрое, мимолетное, почти незаметное.
— Быть может, уважишь мои седины и предложишь присесть? — спросил он с легкой иронией в голосе.
— Присаживайтесь, — запоздало предложил я и указал на кресло у камина.
Волховский усмехнулся, кивнул и опустился в кресло. Его движения были уверенными и грациозными, несмотря на преклонный возраст — Рунная Сила поддерживала тело в форме, не позволяя старости взять свое.
Я сел в кресло напротив Волховского, так, чтобы мой меч оставался на расстоянии вытянутой руки. Это была излишняя, предосторожность, учитывая Силу старого князя. Он мог убить меня, не вставая с кресла, и потому едва заметно усмехнулся.
— Я пришел как друг, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Тебе сложно в это поверить, но я не обманываю.
Я прислушался к собственным ощущениям. Рунная Сила теплой волной прошла по телу, обостряя восприятие. Я почувствовал биение сердца старика — ровное, спокойное, без тени волнения. Почувствовал его дыхание — глубокое и размеренное. Почувствовал его ауру — сознательно
