закате, когда багровое солнце опустилось за древние стены, окрасив серое небо в цвет запекшейся крови. На прощание пригласили лишь близких родственников, коих у Новгородских было не очень много — династия правителей Империи всегда отличалась немногочисленностью, словно сама судьба прореживала их ряды, не позволяя княжескому роду разрастись до неуправляемых размеров.
Погребальный костер лизал огромными горячими языками черное небо и отбрасывал оранжевые тени на лица собравшихся. Дубовые поленья, вымоченные в масле и пропитанные ароматными смолами, горели ровно и жарко, источая густой, тяжелый дым, который поднимался к звездам, унося душу Веславы в небесные чертоги предков.
Я стоял в первом ряду, как и полагалось безутешному вдовцу, и глядел на танцующие языки пламени. Огонь завораживал — древний, первородный, не знающий пощады и сострадания. Он пожирал тело моей жены с такой же равнодушной жадностью, с какой поглотил бы любую другую плоть — будь то святой или грешник, князь или нищий.
Память услужливо подсунула образ Ярослава Тульского, рыдающего перед таким же костром, в котором горела Бояна. Я помнил, как слезы струились по его искаженному горем лицу, как плечи парня сотрясались от беззвучных рыданий, как он пытался сдержаться и не мог — любовь к погибшей невесте была сильнее гордости и княжеского достоинства.
Мои глаза оставались сухими. Взгляд был направлен в бушующее пламя — я старался не встречаться взглядами с матерью Веславы и ее сестрами. Княгиня Новгородская стояла по правую руку от Императора — высокая, прямая, с застывшим как мраморная маска лицом. Ни единой слезинки не скатилось по ее бледным щекам.
Она смотрела на погребальный костер с таким выражением, словно созерцала нечто досадное, но не заслуживающее особого внимания — вроде разбитой вазы или испорченного платья. Десятилетия при императорском дворе научили ее скрывать чувства так глубоко, что порой казалось — их и вовсе не существует.
Младшая сестра Веславы, княжна Василина, напротив, плакала открыто и безутешно. Ее хрупкие плечи вздрагивали, из груди вырывались судорожные всхлипы, и она то и дело прижимала к лицу тонкий кружевной платок, насквозь промокший от слез. Она была совсем юной, и смерть старшей сестры стала для нее первым настоящим столкновением с неумолимой жестокостью мира ариев.
Видана стояла чуть поодаль, бледная как полотно, со сцепленными перед собой руками. Моя будущая жена смотрела на пламя расширенными от ужаса глазами. Она не плакала. Просто стояла и смотрела, и в ее взгляде читался тот же немой вопрос, который наверняка мучил всех присутствующих: кто следующий?
Перед глазами все еще стояла залитая кровью спальня и изуродованный труп Веславы.
Я видел это снова и снова — каждый раз, когда закрывал глаза. Видел разорванные в клочья шелковые простыни, пропитавшиеся побуревшей кровью. Видел стены, забрызганные ею до самого потолка — словно безумный художник решил расписать их согласно собственному извращенному вкусу. Видел перевернутую мебель, разбитое зеркало, осколки хрустальной люстры, усеявшие пол мерцающей крошкой.
И видел Веславу — то, что от нее осталось. Она лежала на кровати в неестественной, вывернутой позе, словно сломанная кукла, которую небрежно бросил разозлившийся ребенок. Ее прекрасное лицо — лицо, которое украшало обложки журналов и вызывало вздохи восхищения у миллионов подданных — было изуродовано до неузнаваемости. Грудная клетка была вскрыта — ребра торчали наружу обломками белых костей, а внутренности…
Веславу убила Тварь — я был в этом уверен. Только порождения Прорывов могли так изуродовать человеческое тело. Только они обладали такой звериной, первобытной жестокостью, которая не знала ни жалости, ни меры. Но Тварь исчезла, как будто ее и не было.
Кто-то очень хотел, чтобы Веслава умерла. Кто-то достаточно могущественный, чтобы организовать такое убийство и замести следы. Кто-то, кого я, возможно, знал лично. Кто-то, кто сейчас, возможно, стоял рядом со мной у погребального костра, наблюдая за пляшущими языками пламени с выражением глубокой скорби на лице.
Церемония длилась долго — почти три часа. Древний ритуал требовал соблюдения всех традиций: клирики в белых одеяниях читали заупокойные молитвы, воскуряли благовония, совершали ритуальные возлияния священным вином. Музыканты играли погребальные гимны — протяжные, тоскливые мелодии, от которых сжималось сердце и наворачивались слезы.
Но мои глаза оставались сухими. Я стоял неподвижно, как каменная статуя, и ждал, когда все это закончится.
Наконец костер прогорел. Клирики собрали пепел в ритуальную ладью, отлитую из чистого золота и инкрустированную драгоценными камнями. Урну с почестями понесли в фамильный склеп Новгородских — древнее подземелье под главным собором Кремля, где покоились останки всех правителей Императорской династии.
На поминки в узком семейном кругу я не пошел, сославшись на плохое самочувствие. Это была ложь, и все присутствующие это понимали. Но никто не стал возражать. Мне показалось, что все члены семьи Новгородских вздохнули с облегчением, когда я произнес слова извинения. Я был чужаком — выскочкой, бастардом, навязанным им волей судьбы и политическими интригами. Мое присутствие на семейных поминках стало бы неуместным, действом на грани непристойности.
Император отыграл роль до конца. Он подошел, когда я развернулся, чтобы уйти, и положил тяжелую руку мне на плечо. Его хватка была крепкой, почти болезненной — напоминание о том, что передо мной стоит не просто тесть, потерявший дочь, а правитель Империи, чья воля — закон.
— Держись, Олег, — сказал он негромко, так, чтобы слышал не только я, но и те, кто стоял рядом. — Стойкости тебе. Мы все скорбим вместе с тобой.
Он выказал поддержку на глазах у всех Новгородских, обозначив свое ко мне отношение. Это был аванс за мое согласие стать полноправным Апостольным князем, просчитанный и выверенный политический жест. Император давал понять родственникам, что я нахожусь под его защитой несмотря ни на что. Что трогать меня нельзя. Что любой, кто посмеет причинить мне вред, будет иметь дело лично с ним.
Я поблагодарил самодержца сдержанным кивком и поспешил удалиться.
Мне выделили шикарные апартаменты в гостевом крыле Кремля — целый этаж древней башни, отремонтированный по последнему слову техники. Высокие сводчатые потолки были расписаны фресками с батальными сценами — воины в сияющих доспехах сражались с Тварями на фоне пылающих городов и разрушенных крепостей. Стены были обтянуты дорогим шелком, а пол устилали ковры ручной работы — такие мягкие и пушистые, что ноги утопали в них по щиколотку.
В гостиной стояла резная антикварная мебель — диваны с гнутыми ножками, кресла с бархатной обивкой, столики из полированного красного дерева. На стенах висели картины в позолоченных рамах — пейзажи, натюрморты и портреты давно забытых былинных героев. Массивный камин из черного мрамора занимал
