– Это не допускается правилами нашей страховки, – говорит она еще более деловитым тоном. – Вам придется ехать на другой машине. – И снова щелкает красной кнопкой «Говорите». Ей не терпится тронуться в путь.
– Хорошо. Я за вами.
И я изображаю жуткую, надо думать, улыбку.
– Фрэнк, давай я тебя отвезу, – говорит, а вернее, требует стоящий сбоку от меня Ирв Орнстайн и снова сжимает мою руку, как будто я удрать собираюсь.
– Ладно, – соглашается мисс Осталетт и сразу, даже не отвернувшись, начинает говорить в свою большую «Моторолу»: – Куперстаун, шестнадцать? Перевозим одного белого пациента, подростка. Повреждение глаза. Со стадиона…
Миг-другой я слышу работающий вхолостую двигатель ее «неотложки», два быстро следующих один за другим удара битой по мячу на стадионе. А затем над нами внезапно появляются пять огромных реактивных самолетов, с ровными, как ножевые лезвия, крыльями, летящих очень низко, в нелепой близи друг от друга, и от грома и свиста их у меня замирает сердце. Все вокруг провожают их потрясенными взглядами. Темно-синие самолеты в синем утреннем небе. (Кто бы поверил, что еще продолжается утро?) Одна только мисс Осталетт не смотрит вверх, она ждет подтверждения.
– «Голубые Ангелы»[105], – говорит Ирв в мое оглохшее ухо. – Низко прошли. У них здесь завтра показательные выступления.
Уши у меня заложены, я освобождаюсь от руки Ирва, подхожу к Полу. Второй врач как раз отошел от него, он одиноко лежит на спине, белый, как яичная скорлупа, глаза закрыты ладонями, мягкий живот тяжело поднимается и опускается под майкой в такт дыханию. Он тихо постанывает от сильной боли.
– Пол? – говорю я. Рев «Голубых Ангелов» стихает вдали над озером.
– Мм, – вот все, что он мне отвечает.
– Это над нами «Голубые Ангелы» пролетели. Все обойдется.
– Мм, – повторяет он, не убирая ладоней, приоткрытые губы его пересохли, ухо больше не кровоточит, яснее всего мне видна татуировка «насекомое» – дань моего сына тайнам следующего столетия. От Пола пахнет потом, он обильно потеет, хоть ему и холодно – так же, как мне.
– Это папа, – говорю я.
– Угум.
Я лезу в карман его шортов и осторожно вытаскиваю фотоаппарат. Прикидываю, не снять ли с Пола наушники, и решаю, что не стоит. Он совершенно неподвижен, только ступни покачиваются из стороны в сторону на искусственном дерне. Я прикасаюсь к светлым волоскам на его бедре, на линии загара, и говорю:
– Не бойся ничего.
– Мне уже лучше, – слабо, но внятно отвечает он из-под ладоней. – Правда.
Он втягивает носом побольше воздуха, задерживает его на долгое, мучительное мгновение, медленно выпускает. Подбитого глаза его я не вижу, да и не хочу видеть, но посмотрю, если Пол попросит. Он полусонно говорит:
– Ты эти подарки маме и Клари не отдавай, ладно? Уж больно они дерьмовые.
Уж больно он спокоен.
– Ладно, – говорю я. – Значит, так. Мы едем в Онеонту, в больницу. Я тоже. Только в другой машине.
Про Онеонту никто ему, полагаю я, не сказал.
– Угу, – отвечает он. И, сняв ладонь с одного мокрого серого глаза, с не пострадавшего, смотрит на меня, по-прежнему укрывая другой от света и от меня. – Тебе обязательно маме про это рассказывать?
Глаз моргает.
– Да ничего, – говорю я, чувствуя себя так, точно отрываюсь от земли и воспаряю в небо. – Я попробую обратить все в шутку.
– Ладно, – Глаз закрывается, а Пол говорит, на этот раз невнятно: – Теперь мы в «Зал славы» не попадем.
– Как знать, – отвечаю я. – Жизнь длинна.
– О. Хорошо.
Я слышу, как за моей спиной постукивают и скрипят раскладываемые носилки, затем ставший более низким и официальным голос Ирва:
– Освободи для них место, Фрэнк, освободи место. Дай им сделать их работу.
– Держись, ладно? – прошу я. Пол не отвечает.
Я встаю, отступаю от него, держа в руке «Олимпус». Пола опять заслоняют от меня, на сей раз мисс Осталетт, которая пытается подсунуть под него носилки. Я слышу ее голос: «Все нормально?» Ирв снова тянет меня назад. Пол говорит, отвечая на чей-то вопрос: «Пол Баскомб», а следом, на вопрос об аллергиях, приеме препаратов, болезнях: «Нет». Затем его перекладывают на носилки, и Ирв, освобождая дорогу санитарам, утягивает меня к боковой стене тренажерной клетки. За стеной так и стоят еще несколько человек. «Смельчак» и его жена смотрят на меня с немалой опаской. Я их не виню.
Кто-то призносит:
– Порядок? Ну пошли.
Носилки с Полом поднимают, – на него накинуто одеяло, он по-прежнему прикрывает ладонью глаз и вообще походит на раненного в бою, – выносят в дверь и несут по асфальту к «неотложке» «Линия жизни» – фургончику «додж» с антеннами и вращающимися мигалками.
Мы с Ирвом смотрим, как носилки задвигают в машину, как закрываются двери, как санитары неторопливо обходят ее и забираются внутрь. Пара громких «бип-бип» приветствует их, затем слышится низкий и звучный рокот двигателя, включается передача, машина вздрагивает, вспыхивают новые огни, она медленно сдвигается вперед, останавливается, поворот руля, машина трогается снова, набирает скорость и быстро уходит в сторону Главной улицы, не включив сирену.
11
Главная забота Ирва Участливого – отвлечь меня от мыслей о моих бедах, и потому, ведя машину по шоссе 28 (со скоростью похоронного кортежа, которую автоматически поддерживает круиз-контроль его синей, взятой напрокат «севильи»), он рассуждает о том, что могло бы отвлечь его самого от мыслей о его бедах, внушить ему интерес к светлой стороне жизни. Обут он во «вьетнамки», которые в сочетании с загорелой лысеющей головой и волосатой грудью под золотистым кардиганом придают ему изрядное сходство с решившим проветриться мафиози. Хотя на деле он работает в Солнечной долине, в индустрии имитаторов, и занимается проектированием авиационных тренажеров, с помощью которых осваивают свое ремесло пилоты всех крупных авиалиний, – необходимые для этого знания Ирв приобрел, изучая самолетостроение в Калтехе[106] (хотя, по моим воспоминаниям, учился он на котельщика).
Впрочем, ему не хочется вдаваться в детали «шести степеней свободы», главнейшего, сообщает он мне, и руководящего принципа в его профессии (пробег по земле, пикирование, рыскание, набор высоты, уход в сторону, полный поворот кругом).
– Это связано с тем, что говорит человеку его среднее ухо, и вообще-то довольно скучно.
Ирва больше интересует, как мы «возвращаемся к нормальной жизни» после очередного внезапного удара, и, видимо, для того, чтобы вернуть меня, он вдруг принимается рассказывать, какой чудесной женщиной была моя мать, и каким «настоящим человеком» его отец, и какая удача, что им удалось встретиться на склоне лет, и как отец говорил ему, что во время их брака матери всегда хотелось быть ближе ко мне, но, насколько понял Ирв, она очень хорошо понимала, что я готовлюсь в Анн-Арборе к дьявольски хорошей карьере (возможно, она удивилась бы, увидев меня сегодня), а сам он за эти годы несколько раз пытался связаться со мной, но так до меня и «не достучался».
Пока мы грациозно проплываем по шоссе 28 мимо магазинчиков, торгующих свитерами машинной вязки, предлагающих антикоррозийную обработку автомастерских, а дальше мимо заводиков, где варят кленовый сахар, маленьких кукурузных полей, укрытых нетронутым лесом холмов, памятных мне по вчерашней поездке, я вдруг осознаю, что Эрма, подруга Ирва, куда-то подевалась, а он о ней ни разу и не упомянул. Потеря ощутимая. Я уверен, сиди она сзади, Ирв вел бы машину побыстрее и они разговаривали бы друг с другом, а моих личных бед не касались.
Ирв между тем начинает разглагольствовать о Чикаго, говорит, что подумывает, не перебраться ли ему туда, возможно, в Лейк-Форест (поближе к родным Уолли Колдуэлла), тем более что авиастроение того и гляди сядет в лужу, так он считает. Он, как и всякий дипломированный и еще дышащий инженер на свете, поддерживает Рейгана и должен бы сейчас «встать на сторону» Буша, однако ему кажется, что американцам не по душе нерешительность, а у Буша на этот счет не все в порядке, хотя, по его мнению, Буш все же лучше любого из «умственных карликов», которых выдвигает ныне моя партия. Нельзя, однако, сказать, что он полностью исключает для себя возможность «протестного голосования» или предпочтения независимого кандидата, поскольку республиканцы предали рядовых кормильцев семьи, как когда-то нацисты предали «своих чешских друзей».
