— Вот какой, честное слово! Ну обманул я толстомясого! Сказал ему, вроде бы ты большой начальник. Скрываешься, мол, под видом председателя, взяточников ловишь. Другой, может, и не поверил бы, а этот — испугался. Дает баржу, и слава богу. Через два дня дома будем — сына увидишь!
Паша посмотрел старику прямо в лицо, хотел сказать что-то резкое, но отвернулся и, швырнув в сторону окурок, зашагал к штабелям.
На тое, который Паша устраивал по случаю рождения сына, я тоже оказался в числе приглашенных. Этого я совсем не ожидал, вечер-то был небольшой, семейный, кроме того, приехало начальство: Санджаров, Шаклычев. Даже Рахманкулов решил лично поздравить председателя. Я хотел уйти, когда увидел их всех, да и с Поллыком-ага вместе сидеть не хотелось, но хозяин тоя не разрешил. Он даже не пустил меня во двор помочь женщинам. «Ты гость, — сказал Паша, — там сами управятся». Я присел в уголке, незаметно поглядывая на начальство.
Санджаров был сегодня какой-то странный: то ли задумчивый, то ли расстроенный. Сидел молча, уставившись в одну точку, и даже не глядел на своего внука, которого держала на руках Бибигюль. Потом вдруг поднял голову и окинул взглядом собравшихся:
— А где же наши уважаемые старики? Где Анкар-ага?
— Сейчас придут. — Паша поднялся и вышел — привести отца и других аксакалов. А Санджаров уже снова погрузился в задумчивость. Видимо, мысли его были далеко. Достал «Казбек», спички и закурил бы, если бы жена не одернула его:
— Потерпи, в доме ребенок!
Санджаров виновато улыбнулся, покачал головой, словно удивляясь, как это он сам не сообразил, и вышел во двор.
— Что с ним стряслось? — спросил Шаклычев.
— Не знаю. Третий день сам не свой ходит…
— Забот много, — глубокомысленно произнес Поллык-ага, — день и ночь о народе печется. Такие они, наши руководители: и товарищ Санджаров, и товарищ Рахманкулов, и товарищ Шаклычев. Не жалеют себя, все для людей, для людей…
Анна Самойловиа окинула Поллыка внимательным взглядом, чуть заметно пожала плечами и отвернулась. Рахманкулов и Шаклычев сделали вид, что не слышали этих слов. Тем временем вошли Анкар-ага и Нунна-пальван, следом за ними появился Паша.
Нужно было принести таз и воду — помыть руки гостям; я вышел во двор. Кейкер и Кейик хлопотали у казана, из него поднимался чудесный запах свежей баранины. Занятые беседой, женщины не заметили меня.
— …Мы бы с тобой ужин готовили, вот как сейчас, — мечтательно сказала Кейик, продолжая разговор. — Только, конечно, не в этом казане, а в самом-самом большом, на все село, а он сидел бы в комнате и играл на дутаре… Я уверена, он сразу схватил бы дутар. А потом… — Кейик вздохнула и помолчала, устремив глаза на огонь, полыхавший под очагом. — Потом мы поехали бы в Теджен, к нашим. Только не на верблюдице, не с дурацким караваном, а на поезде, вдвоем. Я его обязательно уговорю съездить. Как только вернется… Поедет он со мной, как ты думаешь?
— Конечно, — ответила Кейкер. Она хотела еще что-то сказать, по, услышав мои шаги, замолчала.
Я взял таз, кувшин и вернулся в комнату. Кейкер принесла чай. Потом поставила на скатерть миски с шурпой и жареную баранину.
Анкар-ага и Нунна-пальван ели из общей миски. Рахманкулову, Шаклычеву и Санджарову тетя Дурсун поставила отдельные тарелки; мне, как нарочно, выпало на долю есть из одной миски с Поллыком-ага. Впрочем, он тоже был огорчен: не дали отдельной тарелки, — значит, не считают за начальника.
Паша разлил по пиалам густое красное вино, поставил перед каждым из гостей. Анкар-ага равнодушно поглядел на вино и принялся за баранину: Нунна-пальван поглаживал бороду, предвкушая выпивку; Поллык внимательно смотрел на начальство: будут пить или нет? Санджаров взял пиалу, поднял ее и задумался.
— Что ж, товарищ Санджаров, — сказал Рахманкулов, — начнем?
Санджаров вздрогнул, тряхнул головой и улыбнулся:
— Как говорится, гость выше отца родного. Мы с Шаклычевым здесь свои, а вы в первый раз — самый почетный гость. Вам слово, товарищ Рахманкулов.
— С удовольствием. Тогда я предлагаю тост за нового члена славной семьи Анкар-ага! За то, что прибавилось мужчин в их доме!
Санджаров поднес пиалу к губам, отпил немножко, поставил пиалу на кошму и вздохнул. Так вздохнул, что Анкар-ага вскинул голову и внимательно поглядел на него. Анна Самойловна передала внука Бибигюль, поднялась и, встревоженная, подсела к мужу.
— Ничего, Аня, ничего, сиди… Немного душновато тут, я выйду… Пойдем со мной, Еллы, подышим…
Ночь была темная. В это время положено быть полнолунию, по в ту осень ночи стояли хмурые, как лицо невыспавшегося человека. Мы пришли на берег канала. Санджаров остановился, взглянул на светившуюся ярким пятном дверь кибитки, из которой мы вышли, и положил мне руку на плечо.
— Так, Еллы… Значит, работаешь бригадиром? И учишься?
— И учусь.
— Крепко тебе достается. Ничего не поделаешь — время сейчас такое. Тяжкое время, Еллы, очень… — Он снова умолк. Потом заглянул мне в лицо. — Ты ведь был письмоносцем, Еллы. Немало вестей довелось принести людям. Просьба у меня к тебе. Нужно принести в дом весть, самую горькую весть…
Я похолодел. По всему телу побежали мурашки.
— Кому? — Я еле выдавил из себя это слово.
— Вот.
Санджаров достал из кармана маленькую бумажку, протянул мне. Слов нельзя было различить, но я сразу узнал ее. Как хорошо знал я эти страшные листочки!..
— Отдашь Анкару-ага. Ему самому, слышишь? Когда мы уйдем… Лично Анкару-ага…
Рассыпая пожелтевшую листву, качаются под осенним ветром два тополя, что стоят над Амударьей на самом краю деревни. Земля вокруг как желтой кошмой укрыта. Листья падают медленно, неслышно… В одну весну поднялись из земли эти тополя молодыми, упругими побегами и теперь стоят рядом, ровные, как близнецы, почти касаясь друг друга редеющими макушками.
Почему они такие голые, белые эти тополя? Ведь плодов у них нет, только шумной густой листвой радовали они людей. Так весело, так приветливо шелестела зеленая листва, что никто не мог пройти мимо, не улыбнувшись, не вздохнув с облегчением. А кто знает, может, людям это нужнее, чем самые вкусные и сочные плоды…
Но вот пришла осень и сгубила эту веселую красоту, и стоят теперь тополя, как два иссохших от времени, облысевших человека…
Молодая женщина медленно подошла к тополям, остановилась и замерла, глядя на их оголившиеся верхушки. Луна то пряталась в облаках, то вновь появлялась на небе, и ее скользящие бледные лучи падали на лицо женщины…
Глаза ее были красны, веки опухли, лицо бледное и привядшее, словно осенний тополиный лист… Она откинула с головы покрывало, обхватила руками тополь и зарыдала.
— Тополя! Белые мои тополя, скажите мне что-нибудь!
— Тополя! Белые мои тополя, поплачьте и вы со мной!..
— Тополя! Белые мои тополя, что же мне теперь делать?!
Белые тополя молчали.
Не разжимая рук, накрепко обхвативших тополь, женщина опустилась на землю.
Сильный порыв ветра нагнул верхушки деревьев и завыл, загудел, пытаясь обломать ветви. Сверкнула молния, озарив все вокруг, и на горячий лоб женщины упала первая холодная капля…
Шум капель, падавших на пожелтевшие листья, завывание ветра, тяжелые раскаты грома в ушах женщины — все это сливалось в одну чистую, печальную, замирающую вдали мелодию:
А дождь шел уже вовсю, густой, плотный осенний дождь…
— Кейик, пойдем!..
Женщина обернулась. Склонившаяся над ней девушка смотрела на нее полными слез глазами.
— Ой, не видеть бы мне тебя, Кейкер!.. — Женщина зарыдала еще сильнее. — Как ты похожа на него!.. Твое лицо, стан, руки — все, все как у него!..
— Родная, будь мужественной… — Голос девушки дрожал.
Она помогла женщине подняться, обняла за плечи. Кейик вытерла глаза руками, всхлипнула последний раз, постояла, глядя куда-то вдаль, и пошла вниз, к деревне. Кейкер поддерживала ее под руку…
…Отпраздновав у Паши рождение сына, гости в тот же вечер уехали обратно в район. Осталась только Анна Самойловна — денек-другой погостить у дочери.
Три дня не решался Еллы подойти к дому Анкара-ага, три дня спрятанное в кармане извещение огнем жгло ему кожу.
Когда наконец, набравшись духу, Еллы подошел к кибитке Анкара-ага, тот сидел возле своей мастерской, греясь под нежарким осенним солнцем, и рассматривал дерево, привезенное для черенков.
