Во-первых, увеличение объёма просматриваемой корреспонденции. Во-вторых, были созданы новые «чёрные кабинеты» в Минске, Киеве и в Тифлисе (Тбилиси). Перлюстрация в Минске существовала непродолжительное время во время польского восстания. По перлюстрированной переписке, докладывавшейся императору, возникли т. н. «меморандумы», т. е. таблицы, имевшие четыре графы: порядковый номер, от кого и к кому письма, содержание писем, что сделано. В это же время произошло важное усовершенствование в самом процессе перлюстрации. Одной из самых трудоёмких и сложных операций было изготовление поддельных печатей, которые следовало ставить на вскрытые почтовые пакеты после просмотра. В XVIII в. этим занимался резчик, использовавший воск, гипс и свинец. В начале XIX в. была создана специальная масса из серебряного порошка с амальгамой. В 1838 г. состоялся обмен опытом с венским «чёрным кабинетом». Австрийцам были переданы сведения о составе массы для снятия оттисков с печатей, а русская служба получила подробное описание процесса перлюстрации в Вене. Добавим лишь, что работа с этим составом была опасна для здоровья, поскольку масса эта содержала ртуть.
К этому времени произошли изменения в официальном статусе чиновников «чёрных кабинетов». До 1829 г. чиновники «чёрных кабинетов» скрывались под различными официальными наименованиями. 22 апреля 1828 г. был принят новый цензурный устав, согласно которому «Иностранные периодические сочинения всякого содержания, привозимые из-за границы по почте…, подлежат рассмотрению Отдельной цензуры, учреждённой при Почтовом ведомстве». Это стало основанием для секретного доклада князя А.Н. Голицына летом 1829 г. Николаю I «Об устройстве Секретной части». Здесь предлагалось непосредственное руководство перлюстрацией возложить на директора Почтового департамента, а «чиновников, по секретной части употребляемых» распределить под другими наименованиями гласных должностей: цензоров, переводчиков, служащих в экспедиции рестовых писем [отправляемых до востребования]. Последовало Высочайшее соизволение, данное «на Елагином острову 11 августа 1829 г.». Таким образом, всего теперь, "чиновников, по секретной части употребляемых", насчитывалось 33 человека, из них 17— в Санкт-Петербурге. Кроме этого, в Иркутске, Томске и Радзи-вилове перлюстрация была поручена почтмейстерам с прикомандированием в помощь к ним опытных чиновников. В Тифлисе перлюстрацией ведал полевой почтмейстер Отдельного Кавказского корпуса И.Ф. Васильковский. С 1830-х гг. перед перлюстраторами возникла новая проблема: пересылка из-за рубежа реальных или мнимых антиправительственных воззваний. Определился вопрос и с жалованьем. Чиновники перлюстрации теперь получали жалованье «по гласным своим должностям» и из секретных сумм, отпускавшихся на перлюстрацию. Перлюстрация дипломатических депеш оставалась в ведении министра иностранных дел. В МИДе три секретные экспедиции — шифровальная, дешифровальная и газетная (служба перлюстрации) — в 1828 году были объединены в Департамент внешних сношений. Ещё через 18 лет секретные службы в министерстве иностранных дел получили название «Особая канцелярия министерства», а её управление непосредственно подчинялось канцлеру.
В условиях перлюстрации того времени возникало непреодолимое препятствие между её целями и возможностями. Секретных чиновников прежде всего интересовала переписка людей известных, общественно значимых. Но сохранить от них тайну «чёрных кабинетов» было практически почти невозможно. К светскому обществу вполне применима фраза «круг тесен, потому что слой тонок». Таким его делало переплетение родственных и дружеских связей. Два родных брата, Александр и Константин Яковлевичи Булгаковы, московский и петербургский почт-директора, в 1820-е годы руководившие перлюстрацией, поддаваясь искушению, иногда делились с близкими знакомыми секретами, почерпнутыми из перехваченных писем. Особенно славился своей любовью к чтению чужих писем московский почт-директор. В результате в октябре 1823 года князь П.М. Волконский, покинувший перед этим пост начальника Главного штаба русской армии, писал из Парижа генерал-адъютанту, финляндскому генерал-губернатору А.А. Закревскому: «Прощайте, любезный друг, пишите ко мне почаще, через Булгакова, или по оказии, ибо, наверное, наши письма распечатывают на почте, хотя Булгаков нам и приятель, но обязанность его и, вероятно, приказания сие делать заставляют».
Казалось бы, перлюстрация становилась делом почти бесполезным. Но это далеко не так. Желание высказаться, эмоциональное возбуждение нередко брали верх. Известно, что весной 1824 года было перехвачено письмо Александра Пушкина из Одессы своему лицейскому товарищу Вильгельму Кюхельбекеру. Поэт, в частности, писал: «Ты хочешь знать, что я делаю — пишу пёстрые строфы романтической поэмы — и беру уроки чистого афеизма (атеизма. — В. И.). Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей, которого я ещё встретил. Он исписал листов 1000, чтобы доказать, что не может быть существа разумного, творца и правителя, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но к несчастию более всего правдоподобная». Это послужило одной из причин ссылки Пушкина из Одессы в семейное поместье — село Михайловское.
Письма великого поэта перлюстрировались и в последующие годы. Широкую огласку получила история с письмом Пушкина жене в апреле 1834 года, посланного им из Петербурга в Москву, куда отправилась Наталья Николаевна. Судя по дальнейшему ходу дела, его содержание было доложено Николаю I. Скорее всего, внимание Государя обратили следующие строчки: «Видел я трёх царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку, второй меня не жаловал, третий хоть и упёк меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвёртого не желаю, от добра добра не ищут. Посмотрим, как-то наш Сашка (сын поэта. — В.И.) будет ладить с порфирородным своим тёзкой (будущим Александром II. — В.И.), с моим тезкой (Александром I. — В.И.) я не ладил. Не дай Бог ему идти по моим следам, писать стихи да ссориться с царями!»
О перлюстрации Пушкин узнал от Николая I. Убеждённый в своём предназначении быть Отцом своих подданных, император сделал замечание поэту по поводу письма к Наталье Николаевне. Пушкин был взбешён и не скрывал своего гнева. 16 мая он писал жене о беседе с домашним врачом по поводу её здоровья, замечая, что тот «входил со мною в подробности, о которых по почте не хочу тебе писать, потому что не хочу, чтоб письма мужа к жене ходили по полиции… На днях получишь письма по оказии (частным образом. — В. И.)». Случившееся не забывалось. Через две недели, 29 мая, поэт вновь замечал: «Лучше бы ты о себе писала, чем о Соллогуб (графиня Н.Л. Соллогуб, к которой Наталья Николаевна ревновала мужа. — В. И.), о которой забираешь в голову всякий вздор — на смех всем честным людям и полиции, которая читает наши письма». В следующем письме жене, 3 июня 1834 года, Пушкин посвятил случившемуся целый абзац, явно рассчитывая, что его мысли узнают в Зимнем дворце: «Я не писал тебе потому, что свинство почты так меня охолодило, что я пера в руки взять был не в силе. Мысль, что кто-нибудь нас с тобой подслушивает, приводит меня в бешенство буквально. Без политической свободы жить очень можно, без семейственной неприкосновенности… невозможно: каторга
