сейчас же!
ЮВЕНАЛИЙ. Хорошо. Хорошо…
ЛЮБОЧКА (вскочила). Ты скотина! Ты просто скотина! (Сунула ноги в туфельки и взбежала вверх по лестнице. Там, вверху, уселась на ступеньки, привалилась к перилам и обняла коленки.)
МАМОЧКА листала гимназический учебник, водила пальчиком по строчкам.
МАМОЧКА (улыбаясь). …Это ложь, что в театре нет лож! Дрожи не дрожи, а пиши с одной «жи»!.. (И засмеялась.)
ЮВЕНАЛИЙ в раздражении вышел из‐за стола, поднял занавески на окне и стал смотреть.
Молчание.
ЮВЕНАЛИЙ (спиной). Если зажечь свечу и поставить ее к самому глобусу… То на одном полушарии будет день, а на другом – ночь. На одном – лето, а на другом – зима… А если тихо поворачивать глобус, то дни будут мерно чередоваться с ночами, а лета – с зимами.
ЛЮБОЧКА (сверху). И что?
ЮВЕНАЛИЙ. И ничего.
Пауза.
ЛЮБОЧКА все так и сделала: зажгла свечу и поставила ее к глобусу. И медленно повернула шар.
ЛЮБОЧКА. Вот так?
ЮВЕНАЛИЙ. Так.
ЛЮБОЧКА. Вот так однажды бедная наша бабулюшка взобралась сюда, наверх, чтобы погасить эту свечу… Она очень боялась пожара, ведь они горели в детстве. Оступилась и упала. Упала и разбилась насмерть. В гробу она лежала такая рыхлая и огромная, что даже крышка еле закрывалась… И с тех пор все боялись этой лестницы, этой страшной истории с бабулюшкой. А ты, когда ты был маленьким, однажды даже описался от страха, напрудил целую лужу. Ты помнишь?
ЮВЕНАЛИЙ молчит.
А теперь ты не боишься…
ЮВЕНАЛИЙ не отвечает.
А я боюсь. Мне кажется, что кто-то ходит здесь по ночам. Ходит и вздыхает. Я думаю, что нашей бабулюшке иногда хочется домой. Ей, конечно, там хорошо, она там с Богородицей… Но иногда она возвращается сюда… (Покрутила глобус.) А я в детстве думала, что ее кто-то испугал, вот она и упала и убилась. Из баловства гавкнул неожиданно из темноты, а она была такая толстая и неловкая… Вскрикнула, повалилась на перила, оступилась и поехала донизу… И умерла. А теперь я думаю, что это был ты. (Пауза. Шепчет.) Но это неправда. Это детские фантазии. В сумерках так разыгрываются детские фантазии… (Громко.) Правда?
Молчание.
ЮВЕНАЛИЙ. Я теперь не боюсь. Могу спокойно приходить сюда и всю ночь крутить глобус у зажженной свечи… Если покрутить, то желто-зеленое будет сменяться синим, а это значит, что материки уходят, а на их место наступают океаны и моря. Но земля потом возвращается.
Молчание.
(Раздраженно.) Не нужно плакать. Ничего страшного. Все хорошо, а если что-то и было плохого, то ничего с этим не поделаешь. Я не люблю слез. Ты боишься, что я уеду учиться в университет, на юридический, а ты останешься одна. С мамочкой. (Водит пальцем по стеклу.) Но это еще не решено окончательно. Об этом нужно будет очень серьезно думать. Серьезно решать. Мы что-нибудь придумаем. Что-нибудь решим. И все будет хорошо.
ЛЮБОЧКА чиркает спичками: зажигает и тушит.
ЛЮБОЧКА. Хорошо.
ЮВЕНАЛИЙ (спиной). Я так скучаю по зиме. Зимою всегда чуть болит горло и к ночи всегда дают пить теплое молоко.
МАМОЧКА (шепчет). Биссектриса – это крыса, делит угол пополам.
ЮВЕНАЛИЙ (оборачиваясь). Что?
МАМОЧКА засмеялась и махнула на него рукой.
(Снова спиной.) Летом, когда тоскливо и жарко, я любил листать книги и находить в них зимние картинки. Там река подо льдом, и вмерзший в лед паром, и все дороги заметены снегом… Слово «снегом» пиши через ять… Озеро подо льдом, и торчит вся серебряная, мерзлая коряга. Кружевной черный мост от железной дороги, стог сена… Его замело, и он превратился в огромный, неприступный снежный сугроб. А вокруг лесá со страшными волками. Волки воют, как зевают, на свое волчье солнышко – на зеленую луну. В лес не сунешься – так сразу и обвалится на тебя целая пропасть снега, или – угодишь в берлогу, в медвежье логовище, в самую его снежную пещерку… Потом с неба медленным путем пойдет снежный прах; а потом по полю побегут мелкие струйки сыпучего, сухого снега. Вывернет вдруг рыжая лиска, норный зверь песьего рода, пролаза и проныра, – станет хвостом снег замывать. Она лисицына хлебушка ищет… По дороге версты все в струнку, гусем идут полосатые столбики. Небесныя ангела, верста единообразныя!.. А что самого мучительного и самого сладкого, – так это сон в дороге. Укрытый меховой полостью, под скрип полозьев. Сон специальный, насильный сон, от нечего делать, сон – сам собою оборачивается вдруг сладким, дурным обмороком, где и оправдаться перед собой можно лишь тем, что – я расту!.. не обморозить бы пальчик!.. смешно!.. Березовым, еловым лесом, жидкими перелесками и все больше плоскими белыми полями – к домику, заметенному снегом, где лишь дымок над крышей. Где окно светится желтым, теплым, цвета яичного желтка, светом… В доме заткнуты все щели. И белыми холстяными полосками заклеены все окна. Дверца печи приоткрыта, и мелкий красный уголек упал на железный лист, и мокрые варежки стали сухими, горячими, пыльными… Двор заметен снегом, и дорожка заметена, и ступеньки крыльца никто не обстукивает ото льда… Надеть валеночки с калошами на них, вязаную телогрейку с гусиными лапками, шинель и пятигорский башлык, обвязаться шарфом крест-накрест, как тебя учили, надеть валеночки с калошами на них, вязаную телогрейку с гусиными лапками…
Занавес.
«…Смысл и значение буквы „ять“ страшно утрачено, правописание через нее шатко. Ее и держат-то лишь в память о древнерусском!.. Можно было бы разобрать эту путаницу и установить особое правило или же остаться при одной букве „е“. Только буква эта очень перегружена, она и нынче уже произносится на шесть ладов…
Передай как-нибудь поклон Верочке Константинове, скажи, что – …»
Из письма, присланного ЮВЕНАЛИЕМ к ЛЮБОЧКЕ спустя еще два года.
1990
Газета «Русскiй инвалидъ» за 18 июля…
Михаил Угаров
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
ИВАН ПАВЛОВИЧ.
НЮТА, его старая няня.
АЛЕША, его племянник.
САШЕНЬКА, его племянница.
Занавес.
Театр представляет собой не богатую и не бедную гостиную московского дома.
В глубине гостиной – фонарь из пяти окон, с мелкими оконными переплетами. В фонаре – сад, где есть финиковая пальма с пожелтевшими концами перьев, она произошла когда-то из косточки, брошенной в землю неизвестно кем. Виноградец оплел поверху оконные рамы, а теперь свободно падает вниз. В мелких плошках круглый год цветут темные фиалки.
Высокие напольные часы с ленивым медным маятником, с тяжелыми гирями. Они орехового корпуса, с башенным боем недельного завода. В башенке часов обустроена целая сцена, где райское дерево из жести с райским яблоком на нем. У дерева Адам и Ева. Жестяная Ева сначала срывает яблоко с дерева, а потом подает его Адаму. Жестяной Адам же печален и задумчив. А из‐за дерева, покачивая головою, выглядывает змей. Жесть местами тронута ржавчиной.
Диван черной кожи, у него на спинке шкафчики с гранеными стеклышками в створках, они запирались каждый на свой ключ, а теперь все ключи утеряны. Хорошо лечь разгоряченной щекой на его холодную кожу.
Черной кожи кресло, глубокое и холодное, со скамеечкой под ноги. Сиденье его когда-то было распорото, порез пришелся буковкой «У». Теперь он зашит черными шелковыми стежками. Если сесть в него, то сзади и не видно будет, что кто-то в кресле сидит. Темно-вишневый плед с кистями и пять крошечных подушечек для удобства, если случится вдруг сидеть долго.
Большая люстра затянута белой марлей, теперь запыленной и пожелтевшей. Иногда она сама, ни с того ни с сего, начинает вдруг покачиваться…
Бухарский ковер с драконами. На нем есть бурое пятно, несмываемое и несчищаемое ничем. Его посыпáли солью много лет подряд, и сами ворсинки на этом месте обросли легкими кристалликами соли. Поперек ковра – вытертая и облысевшая тропинка.
Черный буфет с отделениями для серебра, для вин,
