Владимир Маяковский - Том 5. Стихотворения 1923

Воскуря фимиам,
         восторг воскрыля́,
не закрывая
        отверзтого
             в хвальбе рта, —
славьте
    социалиста
         его величества, короля*
Альберта!
Смотрите ж!
          Какого черта лешего!
Какой
          роскошнейший
         открывается вид нам!
Видите,
    видите его,
         светлейшего?
Видите?
    Не видно!
         Не видно?
Это оттого,
        что Вандервельде*
            для глаза тяжел.
Окраска
    глаза́
         выжигает зноем.
Вандервельде
           до того,
            до того желт,
что просто
       глаза слепит желтизною.
Вместо волоса
             желтенький пушок стелется.
Желтые ботиночки,
         желтые одежонки.
Под желтенькой кожицей
                  желтенькое тельце.
В карманчиках
             желтые
            антантины деньжонки.
Желтенькое сердечко,
            желтенький ум.
Душонку
    желтенькие чувства рассияли.
Только ушки
         розоватые
              после путешествия в Москву*
да пальчик
    в чернилах —
                подписывался в Версале*.
При взгляде
        на дела его
              и на него самого —
я, разумеется,
           совсем не острю —
так и хочется
           из Вандервельде
            сделать самовар
или дюжинку
          новеньких
            медножелтых кастрюль.
Сделать бы —
            и на полки
                 антантовских кухонь,
чтоб вечно
    челядь
         глазели глаза его,
чтоб, даже
    когда
         испустит дух он,
от Вандервельде
         пользу видели хозяева.
Но пока еще
         не положил он
            за Антанту
                  живот,
пока
        на самовар
         не переделан Эмилий, —

Вандервельде жив,
         Вандервельде живет
в собственнейшем парке,
                  в собственнейшей вилле.
Если жизнь
       Вандервельдичью
            посмотришь близ,
то думаешь:
        на чёрта
         ему
                социализм?
Развлекается ананасом
              да рябчиком-дичью.
От прочего
    буржуя
         отличить не очень,
Чего ему не хватает —
              молока птичья?!
Да разве — что
               зад
         камергерски не раззолочен!
Углубить
    в психологию
              нужно
            стих.
Нутро
         вполне соответствует наружности.
У Вандервельде
         качеств множество.
Но,
      не занимаясь психоложеством,
выделю одно:
           до боли
Эмиль
           сердоболен.
Услышит,
    что где-то
         кого-то судят, —
сквозь снег,
        за мили,
огнем
    юридическим
         выжегши груди,
несется
    защитник,
         рыцарь Эмилий.
Особенно,
    когда
         желто-розовые мальчики
густо,
          как сельди,
набьются
    в своем
         «Втором интернациональчике».
Тогда
         особенно прекрасен Вандервельде.
Очевидцы утверждают,
               божатся:
                   — Верно! —
У Вандервельде
         язычище
            этакий,
что его
    развертывают,
            как в работе землемерной
землемеры
    развертывают
                  версты рулетки.
Высунет —
        и на 24 часа
начинает чесать.
Раза два
    обернет
         языком
            здания
заседания.
По мере того
          как мысли растут,
язык
         раскручивает
         за верстой версту.
За сто верст развернется,
                  дотянется до Парижа,
того лизнет,
        другого полижет.
Доберется до русской жизни —
отравит слюну,
              ядовитою брызнет.
Весь мир обойдут
         слова-бродяги,
каждый пень обшарят,
            каждый куст.
И снова
    начинает
         язык втягивать
соглашательский Златоуст*.

Оркестры,
       играйте туш!
Публика,
    неистовствуй,
                «ура» горля́!
Таков Вандервельде —
               социалист-душка,
социалист
    его величества короля.
Примечание.
Скажут:
    к чему
         эти сатирические трели?!
Обличения Вандервельде
                   поседели,
                  устарели.
Что Вандервельде!
         Безобидная овечка.
Да.
      Но из-за Вандервельде
            глядят
тысячи
    отечественных
             вандервельдчиков
и
    вандервельдят.