Николай Каменин - Дары Полигимнии

Тайно, Гермий42 крылоногий,
путь направь к Елене43 мой,
да панопт44 не узрит строгий —
осени чудесной тьмой!

Меднозубые эроты45
растерзали сердце ей —
ни о чём уж нет заботы,
опротивел гименей46.

Голубочек белокрылый
весть принёс: «Тоска!.. Тоска!..
Ах, спеши, любовник милый,
мука смертная тяжка!

Очи грозного Атрида47
отягчили Вакх48 и Ком49.
О, суровая планида50 —
жить с венчанным стариком!

Пламень лютый, неугасный
вновь Амур шутя разжёг,
и смеётся любострасный
и хохочет злой божок!»

Когда б ты знал, любовник бедный,
чему обрёк Амур зловредный
тебя, на ложе к ней маня,
ты был бы бодр, бежал с испугу,
нагую бросивши подругу,
быстрей Ахиллова51 коня!
И на пирушке средь друзей
хвалился ловкостью своей
и возлиянья бы принёс.
А ныне в череп безобразный
эол52 свистит, гуляка праздный,
и рёбра гложет драный  пёс.

Мы днём следим за вещим Фебом,
в сияньи нежася его,
а ночию – под звёздным небом —
иное, Астра, божество
на тверди вечной наблюдаем
и тихо для Неё благоухаем.

Случилось в Темпейской55 долине
четыре столетья назад
узреть мне, как нимфа в корзине
несла золотой виноград —
дары изобильной Кибелы56.
За ней я покрался, как вдруг
Эрота лернейские57 стрелы
вонзились – и древний недуг
меня поразил. Уязвлённый,
я обмер и камнем упал
в какой-то угрюмый провал,
завидев, как лук золочёный
блеснул и за тучкой исчез,
как в ужасе нимфа бежала,
как скрыл её сумрачный лес.
А страсти отравленной жало
точило мне сердце меж тем,
сгорал я любовном огне
и втуне пропал бы совсем,
но милостив Рок58 был ко мне!
Осенней порой спозаранок
(лет десять иль боле спустя)
Лиэя59 и шумных вакханок60
и фавна61, лесное дитя,
целительный Случай привёл —
тотчас же могучее зелье
испивши, я здравье обрёл,
а с ним и былое веселье.
И пьяная скоро компанья
исторгла из сердца страданья,
что в нём поселились давно,
и Вакха я пел и вино.
Коль в полной не хочешь ты мере
влачить безотрадные дни,
не следуй лукавой Венере62
и злого Амура гони!

Каштана пожухлый листочек в корзине,
бредя по Темпейской туманной долине,
печальная нимфа несла.

То было осенней прохладной порою.
Уж Феб над священной Зевеса горою64
в багрец препоясал чресла65,

распрягши быков. И под кроною вяза,
присевши, невнятно рекла. Из рассказа,
сокрывшись за частым кустом,

узнал я о том, что увяла намедни
родная сестра их из рощи соседней
с последним – вот этим – листом.

Влади́слав, здравствуй, друг мой чудный!
Спешу о том тебе сказать,
что я познал удел мой скудный —
стихи недлинные писать.

Хоть сам я ростом и высокий,
да муза с лирою низки,
а посему строфы и строки,
как я ни бьюся, коротки!

Твоей же сенью освещенный,
о Пушкин, пусть Хвостов66 согбенный
в стихах возвышенных сквозит

(ну кто из нас не паразит?)!
Мне одного сонета мало,
душонка большего желала!

Явился мне во дни моих сомнений
один песнопевец; он пел, как бог!
И радостных исполнился волнений
мой дух, каких испытывать не мог!

Услышавши знакомое бряцанье,
отвечу ли безмолвием скупым?
О, пусть погибнет гордое молчанье
и сам гордец погибнет вместе с ним!

Но чту, что ныне Муза изрекла мне,
сойдя звездистой ночью в мой приют:
– Когда смолчать дерзнёшь ты, эти камни,
бумага и перо возопиют:

– Приветствуем тебя, изящный Гений,
наследный сын минувших поколений!

Люблю я негу и безделье
и презираю суету:
не всё ли здесь добыча тлена?
Но днесь на южном новосельи
(уж так и быть) тебя почту,
моя ленивая камена67,
сей пиитическою68 нотой
и, сладкой призван вновь зевотой,
взобравшись на диван обратно
как на возвышенный алтарь,
в закланье Гипну69 поступлю.
И мак и лавр носить приятно,
и сон и музу я люблю,
и боле раб я свой, чем царь!

Поэт, ты призван был скучать!
Трикраты ценно наважденье
зевоты сонной: примечать
Евтерпы70 бодрое явленье
ленивой Паркой суждено
за то тебе в святом бездельи.
И редкой музы той похмелье
трикраты слаще, чем вино,
чем все Эротовы проделки,
хотя стишки твои безделки!

Покойся, юности Мечта!
Таната71 бледная пята
в безликий прах тебя втоптала.
Уж червь тупой, вияся, жало
в твою распавшуюся грудь
потщился72, алчущий, воткнуть,
членя, – о низменный обжора!
Но нет ни гнева, ни укора
в углах подгнивших чёрных губ…
О, и теперь мне мил твой труп!

Где стада мои степные?
где лилейные луга?
где дриады озорные?
где Лесбосские73 брега?

Жажда рыщет по пустыне!
Амалтея74 где моя?
Где в Танатовой долине
плещет хладная струя?

Ах! погибнет Дафнис юный,
погребут пески рожок!
Хлоя, Хлоя, только дюны
будут знать, где твой дружок!

Здравствуй, ветхая избушка!
Здравствуй, отчий камелёк76!
Здравствуй, тихая старушка!
Здравствуй, кроткий старичок!

Это сын ваш непорочный
громко дует в медный рог!
Разве хищник полуночный
ступит с песней на порог?

Весел я, и рог мой звонок!
Славно будем пировать!
Вакх, откупори бочонок
да гуся вели подать!

Божеством иль злобной силой
ты на пытку создана?
Вновь я вижу призрак милой:
меж светил парит она.

Долго ждал я с ней свиданья,
часто к Небу я взывал,
но Владыка мирозданья
мукам тайным не внимал.

Ах, зачем её явленье
я слежу ночной порой:
вновь растает во мгновенье
грёза нежная с зарёй!

Куда ты помчался, телец белоснежный,
по зыбям лазурным копытом бия?
Возмездье богов ты иль рок неизбежный —
за что, злополучная, маюся я?

На взморье78 срывала я бледные розы
иль в косы пастушкам вплетала левкой,
иль там, где паслись тонкорогие козы,
в кругу мы плясали у рощи святой.

А ныне прощайте навеки, сестрицы!
Не слышат! Несчастная, ты далека!
Седого Нерея79 быстрей колесницы
златые копыта младого быка!

Шепчет мне седая пена,
что, прекрасная Камена,
разлюбила ты меня,

что немил, что чужд тебе я,
что прогонишь ты плебея
от священного огня.

Но не верю тем шептаньям:
верю сердца я мечтаньям
и тому, что шепчешь ты!

О, развейтесь, злые бури!
Чаю: тихие лазури —
за пределом темноты!

Мчусь, Камена, за тобою —
за назначенной судьбою —
предан сумрачной тоске,

по клокочущим пучинам,
по змеящимся хребтинам
в изумрудном челноке!

В заросшем ряскою затоне
во глубине недвижных вод
в зелёном тинистом хитоне
русалка нежная поёт.

Ужасен голос вдохновенный!
Спешит склониться над водой
здесь путник, жаждой изнуренный,
и тотчас книзу головой
спадает, раб своих ушей.

Лишь сонм утопленников бледных,
свидетель дел её зловредных,
зарывшись в ил, не внемлет ей.

Померк Камены юной взгляд —
уж днесь80 меня не веселят
доселе милые заботы.

Зачах старинный пышный сад,
где меж античных колоннад
плескали гордо водомёты81!

Дурачеств первый баловник,
у хладных ног её я сник.
И Танат свил сухой терновник

и на главу мою надвиг,
и рёк неспешно сей же миг:
– И музы вянут, мой садовник.

С тех пор, как угль, я тускл и чёрн,
и колет лоб мне смертный тёрн.