Рай. Потерянный рай. Возвращенный рай - Мильтон Джон

Книга девятая

Содержание

Сатана, который обошел всю Землю, обдумывая свой коварный замысел, возвращается ночью под видом тумана в Рай и входит в спящую змею. Адам и Ева утром идут на свою работу, которую Ева предлагает распределить по разным местам, так чтобы каждый работал отдельно. Адам не соглашается, ссылаясь на опасность: Враг, о котором их предупредили, может покуситься на нее, встретив ее одну. Ева, не желая, чтоб на нее смотрели как на недостаточно сильную, настаивает на своем уходе, так как ей хочется испытать свою силу. Адам в конце концов уступает. Сатана находит ее одну, с хитростью приближается, сперва смотрит на нее, потом заговаривает, превознося Еву усердной лестью над всеми созданиями. Ева, удивляясь, что змея разговаривает, спрашивает, как она научилась человеческой речи и достигла такого разумения, которого прежде не имела. Змея отвечает, что приобрела речь и разум, вкусив от одного из деревьев в саду. Ева просит привести ее к этому дереву, которое оказывается запрещенным Древом познания. Змея, осмелев, посредством разных уловок и уговоров побуждает ее наконец съесть плод. Ева, которой вкус плода понравился, некоторое время раздумывает, сообщить ли об этом Адаму или нет, но наконец приносит ему плод и рассказывает, кто убедил ее отведать плода. Адам, сперва ужаснувшись, но видя, что она погибла, из любви решается погибнуть вместе с нею; утешая себя мыслью, что опасность не столь уж велика, он также съедает плод. Действие плода на них обоих; они стараются прикрыть свою наготу, затем начинается ссора между ними; они обвиняют друг друга.

Конец теперь моим повествованьямО том, как Бог иль Ангел был в гостяхУ человека, с ним в кругу семейномПриветливо сидел, обед с ним сельскийДелил, беседу долгую с ним велИ возраженья милостиво слушал!Трагический отныне тон придатьСвоей я песни должен: осквернилсяПреступным недоверьем человек,Вовлекся он в мятеж и непокорство;А Небо отвернулось от него,Ему и чуждым стало, и враждебным,Разгневалось и, карою грозя,Произнесло над ним свой суд правдивый,И этот мир юдолью горя стал,И Грех в нем со своею тенью, Смертью,И скорбный вестник Смерти,Нищета, с тех пор живут. Печальная задача –Рассказывать об этом! И однако,Не меньше героического в ней,Чем в повести о том, как гнев АхиллаПреследовал бегущего врага[133]И трижды обежал вкруг стен троянских,Иль как ярился Турн[134] из-за невестыУтраченной, Лавинии своей,Иль как Нептун был гневен, иль ЮнонаВредила грекам и Цитеры[135] сыну;Лишь смог бы я рассказ свой изложитьДостойно вещих слов моей великойНебесной покровительницы Музы,Которая приходит по ночамБез просьб моих и в грезах мне диктуетСтихи несочиненные мои!Не сразу я избрал предмет для этойПоэмы героической моей,И поздно приступил я к исполненью!Не склонен был я по своей природеОписывать войну –  предмет, которыйЕдинственным доныне почиталсяДостойным героических поэм;Считалось высшим мастерством поведатьВ крикливых, утомительных словах,Как сказочные рыцари рубилисьВ сраженьях фантастических; а твердостьДолготерпенья, мучеников доблестьНе находили для себя певца;Ристалища описывались, игры,Вооруженье пышное, щитыС девизами причудливыми, кони,Их украшенья, сбруя, чепраки,Наряд бойцов в турнирах, поединках,Роскошные придворные пиры,Прислуга их, лакеи, сенешали –Ничтожные предметы для искусства,Которых описание не можетЗначенья героического датьНи действующим лицам, ни поэме!Не мастер я на эти описаньяИ не люблю их; выбрал я предмет,Сам по себе высокий и способныйМое возвысить имя, если векЧрезмерно поздний, иль холодный климат,Иль годы крылья духа моегоНе сломят, –  и легко б они сломили,Будь эта песня только от меня,А не от той, чей сладкий голос ночьюСлова ее нашептывает мне!Уж солнце село; быстро закатилсяЗа ним и Геспер[136], яркая звезда,Что сумерки земле с собой приносит, –Посредник краткий между днем и ночью, –От края и до края горизонтОбволокла уж полусфера ночи,Когда вернулся к Раю Сатана,Бежавший от угрозы Гавриила,Обдумав зрело свой обман коварный,Направленный к паденью человека.Презрев все то, что самому могло бЕму грозить, бесстрашно он вернулся.Бежал он ночью, в полночь и пришел,Всю землю обойдя, остерегаясьЯвиться днем, с тех пор как Уриил,Правитель солнца, раз его заметилИ Херувимам, что у райских вратДержали стражу, дал предупрежденье.Гонимый беспокойством с той поры,Он семь ночей во тьме блуждал в пространстве;По кругу равноденствия[137] он триждыПрошел; четыре раза весь путь ночиОт полюса до полюса свершил,И каждый пересек притом колурий[138],И на восьмую ночь пришел назадИ в стороне, лежавшей против входа,Где стража херувимская была,Себе лазейку тайную наметил.То было место (ныне нет его,Хотя не время сгладило то место,А грех), где Тигр потоком в глубь землиУходит быстро у подножья Рая,Чтоб показаться вновь у Древа жизни.Нырнул с рекою вместе СатанаИ с нею вместе вышел он в туманеИ места, где бы спрятаться, искал.Он обошел все море и всю землю,Прошел он от Эдема через ПонтК болоту Меотийскому[139]; за ОбьюОн был, и Южный полюс посетил,И от Оронта[140] к западу промчалсяДо Дарии[141], к пределам океана,Оттуда же к стране, где Инд и ГангТекут; бродя по всей земле, усердноИ тщательно он изучал всех тварей,Чтоб высмотреть, которая из нихМогла б служить его всех лучше козням,И наконец нашел он, что змея –Хитрейшее из всех земных животных.И вот он, после долгих размышлений,Сомнений, колебаний многократных,К решению пришел, что эта тварьЯвляется удобнейшим сосудом,В который влить он может свой обман;Что он, войдя в змею, всего скорееОт самых зорких глаз закроет мрачныйСвой замысел; что все змеи уловкиНе будут подозрительны: припишутЕе природной хитрости все то,Что в прочих тварях дьявольским внушеньемКазаться бы могло, превосходяОбычный ум животных. Так решил он,Но прежде в скорбной жалобе излилПечаль свою и злобную досаду:«Как ты, Земля, подобна Небесам!Быть может, даже лучше их! Обитель,Достойная богов, сотворенаВторою мыслью, вновь преобразившейВсе старое! Не заменил, конечно,Бог лучшее Свое созданье худшим!Земное небо ты, и вкруг тебяДругие небеса сияют яркоСлужебными лампадами тебе,Лишь для тебя весь свет свой изливают,Лишь ты одна –  предмет и средоточьеСвященного влиянья их лучей!Как в Небесах центральная Бог силаИ вкруг распространяется на все,Так в центре ты стоишь, и отовсюдуДары светил стекаются к тебе.В тебе, не в них находит проявленьеВся сила их в лице деревьев, травИ ряда постепенного созданийОдушевленных, ростом, чувством, смысломРазличных, и, всех выше, в человеке!С каким бы наслажденьем по тебеЯ странствовал, когда бы радость видетьМог в чем-нибудь; как любовался б яТвоих долин и гор приятной сменой,Равнинами, реками и лесами,То сушею, то морем, берегамиЛесистыми, красой утесов, гротов!Но нет мне в них убежища нигде!Чем более веселья вкруг я вижу,Тем более страдаю я внутри,Противоречьем горестным снедаем:Все доброе, что вижу я, –  мне яд,И в Небесах всего мне было б хуже.Нет, не ищу жилища я ни здесь,Ни в Небесах, пока не подчинитсяМне Царь Небесный; не надеюсь яНесчастным меньше быть, когда достигну,Чего ищу; вся цель моя лишь в том,Чтоб и других такими же соделать,Как я, хотя бы за это на меняВсе злейшие обрушились несчастья.Своим суровым думам нахожуЯ облегченье только в разрушеньи;Я должен уничтожить иль привестьК греху, с собой несущему погибель,Того, кому на благо это всеСотворено, с чьей гибелью и счастьемВсе это тесно связано; итак,Сгублю его, и быстро все погибнет,И вширь и вдаль разрушится весь мир!Средь адских сил мне вечной славой будет,Что я в единый день испорчу все,Что Он, так называемый Всесильный,Творил, трудясь шесть дней и шесть ночей;И ранее –  кто знает, как Он долгоОбдумывал все это, хоть, быть может,Задумал это Он лишь с той поры,Как я в ту ночь освободил от рабстваБесславного едва ль не половинуВсех Ангелов и разредил толпуПоклонников Его; и вот из местиИль чтоб пополнить убыль слуг своих,Решился Он (затем ли, что иссяклаБылая сила в Нем и уж не могОн Ангелов создать, коль скоро все мыИм созданы, иль чтоб тем больше насУнизить) вместо нас создать иноеТворенье из земли и одаритьЕго, из столь презренного начала,Дарами Неба, взятыми у нас!Что Он решил, то вскоре Он исполнил:Он человека сотворил и в дарЕму –  весь этот мир великолепный,И землю Он ему в жилище дал,Его над нею сделав господином,И –  о негодованье! –  отрядилК его услугам Ангелов крылатых,Слуг пламенных, дабы его хранитьЗдесь, на Земле! Пред этою их стражейДрожать я должен, избегать ееИ, кутаясь тайком в туман полночный,Здесь в темноте скользить и пробиратьсяСквозь все кусты, чтоб, спящую змеюНайдя, в ее извивах тесных скрытьсяИ замысел мой мрачный пронести.О гнусное паденье! Я, которыйСтремился высшим быть среди богов,Ютиться принужден в животной твари,Смешать с животной слизью, воплотитьВ животное ту сущность, что стремиласьБожественным стать высшим существом!Но ради честолюбья, ради местиНа что не снизойду я? Тот, кто хочетВозвыситься, порой спускаться долженНастолько же, насколько воспарял;Он должен ждать, что рано или поздноОн злейшим униженьям подпадет.Месть, сладкая сперва, падет, я знаю,Со временем тем горше на меня;Но пусть! О том я думать не желаю;Поставил твердо целью я себе,Что, если с Высшим я в борьбе не сладил,Так отомщу тому, кто вслед за нимВо мне всех больше зависть вызывает, –Ему, любимцу новому Небес,Ему, досады сыну, человеку,Искусно сотворенному из глины,Кого воззвал Создатель, нам назло,Из праха. Зло за Зло –  нет платы лучше!»И он пополз сквозь мокрый иль сухойКустарник, под личиною тумана,В своих полночных поисках змеи.И вскоре он нашел ее: свернувшись,Она лежала в несколько кругов,В средине коих голова торчала,Полна тончайших хитростей; не в ямеОна ютилась, не в пещере мрачной:Безвредная пока, она спалаОткрыто на траве, –  не опасалсяЕе никто, и никого –  она.И Дьявол в рот ее вошел и вскоре,Ее умом животным, в головеИль в сердце, завладев, разумной силойЕго снабдил, но сна ее притомОн не прервал и утра ждать остался.Когда забрезжил свет святой в ЭдемеНад влажными цветами, фимиамСвой утренний струившими, все твариОт алтаря великого ЗемлиБезмолвную хвалу свою послалиСоздателю, Ему наполнив ноздриЕе благоуханьем благодарным.От сна восстала и чета людейИ голос свой хвалебный съединилаС безмолвным хором тварей бессловесных;Полюбовались утра красотойИ воздуха благоуханьем сладкимИ стали обсуждать они, как лучшеИсполнить им свой все растущий труд.Громадный сад работы слишком многоДавал для двух работников; и вотТакую речь держала к мужу Ева:«Адам, как ни стараемся мы здесь,За садом, за цветами как ни ходим,Приятный труд наш совершая, все же,Пока у нас помощников не будет,Работа наша будет лишь расти,Для наших малых сил всегда чрезмерна.Что днем мы срежем, выпрямим, подвяжемКак бы в насмешку, в ночь одну иль двеВновь буйно разрастется, одичает.Поэтому обдумай, рассудиО том, что мне на ум пришло недавно.Разделим труд наш: ты пойдешь туда,Куда захочешь иль куда потребно,И жимолость там будешь обвиватьВкруг дерева иль плющ направишь виться,А я в той куще розовых кустовИ мирт трудиться буду до полудня.Когда так близко оба мы с тобоюРаботаем друг к другу, то не диво,Что часто мы меняемся при этомУлыбками иль взорами, беседуВедем всегда о том и о другом;Поэтому работаем мы мало,Хоть рано начинаем мы свой труд,И час еды, не заслужив, встречаем.Адам на то ей кротко возразил:«О Ева, о единая подруга,Которая без всякого сравненьяМилей мне прочих всех живых созданий!Ты верно рассудила, хорошоТы рассчитала, как всего нам лучшеИсполнить труд, назначенный нам Богом.Хвалю тебя: нет лучше ничегоДля женщины, как знанье домоводстваИ добрые советы мужу в нем.Но наш Господь не так уже нам строгоТруд предписал, чтоб времени не датьДля отдыха, для пищи иль беседы(Беседа ведь есть пища для ума)Иль для того, чтоб мы менялись сладкоУлыбками иль взорами (улыбкиПроистекают также от ума);Все это недоступно лишь животным,У нас же служит пищей для любви,Одной из высших целей нашей жизни.Бог сотворил нас не на тяжкий труд,А на приятный, и с разумной цельюОн наслажденье мудро съединил.Все эти вкруг дорожки и беседки,Конечно, можем мы с тобой вдвоемОт зарастанья охранять настолько,Насколько нужно нам гулять, покаНам не помогут молодые руки;Но если постоянные беседыТебе уже наскучили, то яНа краткую разлуку согласился б:Уединенье тихое поройПриятней нам, чем общество любое,И после кратковременной разлукиТем радостнее встреча. Я о томНе беспокоюсь –  опасаюсь только,Чтоб без меня не пострадала ты;Ты помнишь ведь, о чем предупрежденьеМы получили, –  знаешь, что за Враг,Злой и коварный, нашему блаженствуЗавидует, утративши свое;Что он стремится хитрым нападеньемПовергнуть нас в несчастье и позор.И он, конечно, где-нибудь таитсяПоблизости и жадную надеждуЛелеет порознь нас с тобой найти,Не смея тронуть нас, пока мы вместеИ помощь можем оказать друг другу,Он или попытается отвлечьОт Бога нас, иль нам испортить счастьеСупружеской любви, которой онЗавидует всего, пожалуй, больше,Иль худшее придумает еще.Не покидай же верного ты друга,Того, от чьей ты плоти создана,Кто дать всегда готов тебе защиту!Там, где грозит бесчестье иль беда,Всегда всего надежней и приличнейДля женщины –  с своим супругом быть:Он охранит ее иль с ней погибнет».Но в девственном величии своемЕму на это отвечала Ева,Как будто за любовь свою онаНежданно неприятность получила,Приняв суровый, хоть и милый вид:«О порожденье Неба и ЗемлиИ повелитель всей Земли! Я знаю,Что мы имеем страшного Врага,Который хочет нас сгубить; об этомИ ты мне говорил, и я самаПодслушала, как Ангел, расставаясь,Сказал тебе: в тенистом я углуТогда стояла, возвратясь из сада,Чуть лишь закрылись вечером цветы.Но если мы с тобой Врага имеем,Который нас намерен искушать,То все ж не ожидала я услышатьСомненья в твердой верности моейТебе и Богу. Дерзкого насильяТы не боишься: мы не таковы,Чтоб умереть иль заболеть могли мы;Не примем мы его иль отразим;Итак, боишься ты его обмана,А это значит то же, что бояться,Что верность и любовь мою легкоСвоим обманом подорвать он может.Как эта мысль могла тебе прийти,Адам? Как мог ты дурно так подуматьО той, кого ты так всегда любил?»Адам ей примирительно ответил:«Дочь Господа и человека, ЕваБессмертная! От всякого упрекаИ от греха свободна ты! ТебеЯ дал совет не уходить отсюдаНе потому, чтоб мало верил яВ тебя, но чтобы самую попыткуКоварного Врага предотвратить.Кто искушает, тот, хоть и напрасно,Бесчестьем низким может запятнатьТого, кого он искусить желает,Предположив, что искушенья онНе выдержит, не неподкупна верность.Ты и сама отвергла б не без гнева,Не без душевной боли это зло,Хотя бы враг был над тобой бессилен.Поэтому превратно не толкуйМое желанье отвратить то гореИль неприятность от тебя одной,Когда на нас двоих наш враг, хоть смел он,Едва ли бы отважился напастьИль на меня скорей тогда напал бы.Не презирай и хитрости его:Весьма хитер быть должен, чье коварствоСумело даже Ангелов увлечь;И помощь друга не считай излишней:Я под влияньем взора твоегоВсех доблестей приобретаю силу;Когда ты здесь, я становлюсь умней,Бодрее, крепче; даже, если нужно,Телесную я силу проявлю;В твоих глазах я из стыда, что будуЯ кем-нибудь осилен, побежден,До крайности все напрягу усилья.Ужели ж ты в присутствии моемПодобного в себе не видишь чувства?И если искушение при мнеТы выдержишь, не лучшее ль то будетСвидетельство о доблести твоей?»Так говорил Адам, как муж семейный,В заботе о супружеской любви.Но Ева, находя, что слишком малоОн ценит верность честную ее,С настойчивостью милой возразила:«Ужели ж наш удел –  всегда так житьВ осаде тесной вражеской, не в силахПоодиночке отразить Врага,Страшась его насилья иль коварства?Все страх беды –  какое ж счастье тут?Но ведь беда еще не грех: обидуНаносит дерзкий Враг нам только тем,Что нашу верность смело презирает;Бесчестья в этом нет нам: на негоИ обратится все его прозренье;Так что ж его бояться и бежать?Скорее нам двойною честью будет,Когда его предположенье ложнымОкажется: мы в этом мир найдем,Благоволенье Неба, для себя жеУверенность в себе. Притом что значитВся наша верность, доблесть и любовь,Коль скоро мы ее не испытаемБез посторонней помощи, одни?Не будем же подозревать, что нашеБлаженство столь несовершенным сделалТворец наш мудрый, что, вдвоем иль нет,Мы вечно все ж в опасности. НепрочноБлаженство это наше, если так,И Рай –  не Рай, когда он так опасен».Адам на то ей пылко возразил:«О женщина! Все сделал и устроилБог безупречно; творческой рукойНе мог Он ничего несовершеннымИль не вполне достаточным оставить,А человека –  менее всего;Так и блаженство наше безопасноОт внешней силы. Но лежит опасностьВнутри самих нас, в области сил наших!Противу воли собственной своейВовеки человек не пострадает;Но волю Бог свободную нам дал;Что разуму послушно, то свободно;А разум –  справедливым сделал Он,Но повелел ему быть осторожнымИ бдительным, чтоб кажущимся благомНе соблазниться и не побудитьК чему-нибудь неправому, внушаяОбманутой им воле сделать то,Что Господом запрещено нам строго.Поэтому совсем не недоверье,А нежная любовь меня влечетОстерегать тебя; и точно так жеПрошу тебя остерегать меня!Мы крепки, но мы можем ошибиться;Возможно, что наш разум повстречаетКакой-нибудь, украшенный врагом,Предмет блестящий и, врасплох застигнутВпадет в обман, забыв всю осторожность,Которую Господь нам завещал.Так не ищи ж нарочно искушенья –Его всего нам лучше избегать;И лучше бы тебе со мной остаться,А искушенье к нам само придет,Без поисков. Коль хочешь постоянствоСвое явить, яви сперва покорность;Кто твердости твоей при искушеньиНе испытал, как может утверждать,Что ты ему противостать способна?Когда же ты уверена, что еслиНе будем искушенья мы искать,То нас оно скорей врасплох застанет,Тогда иди, затем что, против волиОставшись здесь, тем более ты будешьОтсутствовать. Иди в своей природнойНевинности; надейся на себяИ доблесть всю свою, сбери все силы:Свое Бог сделал –  сделай ты свое».Так патриарх людей сказал; а Ева,Упорствуя, хоть и с покорным видом,На то ему промолвила в ответ:«Итак, согласен ты, хоть осторожностьСоветуешь, –  в особенности вижуЯ это из твоих последних слов,Что искушенье, если мы не будемИскать его, врасплох застать нас может.Тем более охотно я иду;Не думаю притом, чтоб Враг столь гордыйКо мне, слабейшей, к первой подошел:Тем с большим он позором отступил бы».Сказавши это, из руки супругаОна освободила нежно рукуИ, будто нимфа Делии[142], легка,Как ореада[143] иль дриада[144], быстроВ кусты порхнула; Делии самойОна была, однако, грациознейИ величаво, как богиня, шла,Но без колчана и без стрел, имеяСадовые орудья лишь с собой –Продукт искусства грубого, простого,Не знавшего огня, иль, может быть,Их принесли ей Ангелы в подарок.Подобною Палесе[145] иль ПомонеВ красе своей являлася она –Помоне, убегавшей от Вертумна[146],Иль молодой Церере, ПрозерпинуЕще от Зевса не зачавшей. МужСледил за нею долго пылким взором,Желая, чтоб осталася она,И повторяя просьбы возвратитьсяКак можно поскорее; а онаНа это каждый раз ему сулилаК полудню вновь уже в беседке бытьИ все там приготовить для обедаИ сна послеобеденного. Ах,Несчастная, обманутая Ева!Возврата нет тебе, другой исходТебе грозит! Ты с этого мгновеньяНе будешь больше сладкого иметьОбеда, ни здорового покоя!Уж меж цветов душистых и кустовТебя погибель ждет с коварством адским,Дабы пресечь тебе твой путь беспечныйИль отпустить назад тебя, лишивНевинности, и верности, и счастья!Уже с рассвета, в образе змеи,Пустился Враг на поиски повсюдуЧеты, еще единственной, людей,В которых род людской весь заключался,Наметив их добычею себе.Искал во всех полях он и беседках,Во всех местах красивейших бродил,Где ради удовольствия сажалиОни растенья разные, –  искалОбоих, но мечтал, удачи ради,Без мужа Еву повстречать, –  на этоОднако, не надеясь как на редкость.Вдруг видит он, что выше всех надеждСбываются его желанья: ЕваСтоит в кустах одна, окружена,Как облаком, цветочным ароматом,Наполовину скрытая в ветвяхМеж ярких роз цветущих, поминутноК ним нагибаясь, чтобы поддержатьЦветы, которых пестрые головки –Пурпурные, лазурные, златымиУсеянные крапинками, –  вялоВисели вниз на тонких стебельках:Заботливо она их поднимала,Стеблями мирт подвязывая их, –Сама цветок прекраснейший, беспечноЗабыв себя и от опоры лучшейСвоей вдали, пред близкой, страшной бурей.Пошел он к ней навстречу, пробираясьСквозь чащу кедров, сосен, стройных пальм,Виясь меж ними смело, то скрываясьВ густой траве, то выходя на светМеж деревец и кустиков цветущих,Что Ева насадила вдоль ручьев.Прекрасно было это место Рая –Роскошнее всех сказочных садовОжившего Адониса[147] иль славныхРощ Алкиноя, где Лаэртов сынГостил, иль тех садов, существовавшихУже не в сказках, где премудрый царь[148]С прекрасною египетской невестойЛюбовные утехи находил.Враг любовался этим дивным местом,Но более –  хозяйкою его.Так, если город густонаселенныйДомов громадой тесной давит насИ водостоки воздух заражаютИ вдруг мы летним утром из негоВ окрестности выходим, где ласкаютНаш взор вокруг веселые деревниИ фермы, все нам нравится вдвойне:И запах трав, и сена ароматы,Стада коров, и пастбища, и каждыйВид свежий сельский, каждый сельский звук;А если мимо легкою стопою,Как нимфа, дева милая пройдет,Из-за нее все, что казалось мило.Для нас еще становится милей,А более всего –  сама та дева,И вид ее –  верх радости для нас.Так и Змея с восторгом созерцалаЦветущий сад, приют прекрасный Евы,Которая в столь ранний час однаТрудилась здесь. В красе своей небесной,Прелестная, как Ангел, но нежнееИ женственней, в невинности своейИ грации во всех своих малейшихДвижениях и действиях, –  онаЕго коварству страх благоговейныйВнушала, отнимая у негоРешимости всю силу и отвагу.Он, Зло само, от собственного злаКак будто отрешился и на время,Остолбенев, стал добр, обезоруженОт злобы, от коварства и вражды,От зависти и мстительности. Впрочем,Ад, что всегда внутри его горел,Хотя бы в Небесах он находился,Его восторги скоро прекратилИ возбудил тем злейшие в нем муки,Чем больше видел он, что не емуБлаженство уготовано. И, быстроСобравши весь свой гнев, он подкрепилСебя злорадно мыслями такими:«Куда вы, думы, завлекли меня!Каким волненьем сладким побудилиЗабыть, зачем пришел я в этот край!Нет, не любовь, а ненависть пусть вечноКипит во мне; нет, не надежда РаяДля Ада, не надежда испытатьЗдесь радости –  лишь радость все разрушит,Оставив только радость разрушенья, –Вот все, что мне осталось! УпуститьМогу ли улыбающийся случай?Вот женщина –  одна, всем нападеньямДоступная; муж –  сколько вижу вкруг –Далек; его скорей бы я боялся:Умом он выше, мужествен и крепокИ как герой сложен, хоть из земли, –Небезопасный враг мне; не подверженПритом и ранам он, не так, как я.Так я унижен Адом, так ослабленСтраданьями в сравненьи с тем, чем в НебеЯ был! Она ж –  божественно прекрасна,Любви богов достойна; не страшна –Лишь красотою страх она внушает.Поэтому не с ненавистью явнойЯ к ней теперь приближусь, а под маскойЛюбви –  вот верный путь ее сгубить».Так говорил Враг человека, в телеЗмеи сокрытый, злой ее жилец,И путь свой он направил ближе к Еве –Не мелкими зигзагами, как прежде,Не пресмыкаясь низко по земле,Но на хвосте поднявшись, опираясьНа обороты свернутых кругов,Которые лежали друг на другеИ поднимали голову егоС гребнём; глаза горели, как карбункул,Зеленая же шея с золотистымОтливом возвышалась меж извивовСпирали, волочившейся в траве.Красив был вид его; не появлялосьНигде змеи красивейшей с тех пор:Ни те, в которых Кадм и ГермионаВ Иллирии когда-то превратились[149],Ни боги Эпидавра[150], ни змея,В которую Юпитер превратился,С Олимпией в Аммоне забавляясь,Ни та, чей образ принял он тогда,Когда он славу Рима, Сципиона[151],Как бог Капитолийский, породил.Сперва он боком тихо подползает,Как некто, робко ищущий приема,Страшась своим приходом помешать,Иль как корабль у мыса или устья,Ведомый в гавань штурманом искусным,Под ветром курс меняет много разИ паруса то спустит, то распустит, –Так он кружил извилистым путем,Играя в изворотах перед Евой,Чтоб взор ее привлечь; она ж, трудясь,Хоть шелест листьев слышала, однакоЗмеи не замечала по привычкеНе обращать вниманья на зверей,Пред ней игравших часто и послушныхЕй более, чем стадо превращенныхЦирцеи зова слушалось[152]. Но вотОн стал смелей и прямо перед ЕвойБез зова встал, как бы любуясь ею,Свой гребень нагибал и выставлялБлеск гладкой шеи, голову склоняя,Вилял хвостом, лизал ее следыИ наконец немым тем поклоненьемЗаставил Еву на его игруВзглянуть. Тогда, обрадован вниманьемЕе, вдохнул он голос свой змееИ, языком заговорив змеиным,Так искушенье хитрое повел:«Владычица, не удивляйся –  еслиСпособна удивляться ты, самаПервейшее, единственное диво, –И это небо кротости, твой взор,Ты не вооружай досадой гневнойЗа то, что я дерзаю любоватьсяТобой, забыв благоговейный страх,Внушаемый тобою и приличныйОсобенно в уединеньи этом.Чудеснейшим являешься подобьемТы твоего чудесного Творца!Любуется тобою все живое,В дар данное тебе; пред красотойНебесною твоею с обожаньемСклоняется, узрев ее, весь мир!Но в этом месте замкнутом и диком,Меж грубым