Редьярд Киплинг - Английская классическая эпиграмма

Нет от убийцы Времени защиты,
Но, убивая Время, с ним мы квиты.

Прохожий, спит здесь Фред,
Кой жил и коего уж нет.
Умри его отец,
Мы прошептали б: «Наконец!»
Сойди в могилу Фредов брат,
Легко вздохнул бы стар и млад.
Скончайся Фредова сестра,
Воскликнули бы мы: «Пора!»
А пресекись весь Фредов род,
Уж как бы ликовал народ!
Но коль преставился лишь Фред,
То никому и дела нет.

Том Дику молвил: «Что за бред:
Принц может становиться
Монархом в восемнадцать лет,
Лишь в двадцать пять – жениться.

Уж коль он в силах сесть на трон,
Чтоб управлять державой,
Так неужель не в силах он
Жениться, боже правый?!»

Дик отвечал: «Ты дуралей.
Клянусь душой и телом:
Женою управлять трудней,
Чем королевством целым».

Мой кошелек с моею головой
Все препирались, кто из них пустой.
Я тщательно исследовал нутро их.
Картина оказалась такова:
До удивленья пусто в них обоих,
Но первенствует явно голова.

Шотландец не мог бросить яблоко в Кука,
Хоть Кук не пришелся ему по нутру.
Шотландец, пускай и завистник, и злюка,
В актера швырнул бы одну кожуру.

Усопшие, дабы предстать пред богом,
Сходили без препятствий в сень могил.
Георг Великий все переменил:
Покойников он обложил налогом.

Не разобравшись в таинствах природы,
Но в пику главарю мятежных сил,
Георг, ты притупил громоотводы,
Тогда как их Бен Франклин заострил.
Для Англии провал тут вышел полный;
Американец был мудрее нас:
Он заострил их для отвода молний,
Ты притупил их для отвода глаз.

При Августе кирпичный Рим
Стал мраморным. Теперь сравните:
Наш Альбион был золотым,
Бумажным сделался при Питте.

Плутон вскричал: «У Стикса доктор Мид!
Не принимать! Он всех тут воскресит».

На вигов глядя, мы отметим,
Что все они гвоздям сродни:
Чем больше бьют по тем и этим,
Тем крепче держатся они.

Великолепный храм! Но как же так?
Молящихся в нем меньше, чем зевак.

Если вправду глупость – набожности мать,
Руфа можно самым набожным назвать.

Я, гренадер, лежу в земле сырой.
Я простудился, выпив кружку пива.
Не пейте пива жаркою порой,
А пейте спирт – и будете вы живы!

Чтим память мы о доблестном служивом,
Хоть он убит не пулею, а пивом.

Сей вельможа с самого рожденья
Не меняет собственного мненья,
Ибо у вельможи изначала
Собственного мненья не бывало.

– Мой сын, смирению учитесь у овец!..
– Боюсь, что стричь меня вы будете, отец!

– Расскажите-ка мне, что вы видите, дети?
– Дурака, что попался религии в сети.

К восставшей Франции мошенники Европы[100]
Как звери отнеслись, а после – как холопы.

Вся ее жизнь эпиграммой была,
Тонкой, тугой, блестящей,
Сплетенной для ловли сердец без числа
Посредством петли скользящей.

Пока не женимся, сказать мы не сумеем,
Не склеены ли у жены колени клеем.

От дьявола и от царей земных
Мы получаем знатность и богатство,
И небеса благодарить за них,
По моему сужденью, – святотатство.

Я погребен у городской канавы водосточной,
Чтоб слезы лить могли друзья и днем и еженочно.

– Что оратору нужно? Хороший язык?
– Нет, – ответил оратор. – Хороший парик!
– А еще? – Не смутился почтенный старик
И ответил: – Опять же хороший парик.
– А еще? – Он задумался только на миг
И воскликнул: – Конечно, хороший парик!

– Что, маэстро, важнее всего в портретисте?
Он ответил: – Особые качества кисти.
– А еще? – Он, палитру старательно чистя,
Повторил: – Разумеется, качества кисти.
– А еще? – Становясь понемногу речистей,
Он воскликнул: – Высокое качество кисти!

Пусть обо мне ты распускаешь ложь,
Я над тобою не глумлюсь тайком.
Пусть сумасшедшим ты меня зовешь,
Тебя зову я только дураком.

Всю жизнь любовью пламенной сгорая,
Мечтал я в ад попасть, чтоб отдохнуть от рая.

Врагов прощает он, но в том беда,
Что не прощал он друга никогда.

Ты мне нанес, как друг, удар коварный сзади,
Ах, будь моим врагом, хоть дружбы ради!

О шкуре Альбиона алчно бредя,
На выделку ее, мы узнаем,
Парижские дельцы дают заем.
Эй, шкурники, а кто убьет медведя?

Когда заключил я в объятья подругу,
Мы наши сердца подарили друг другу.
Но чуя, сколь путь до венчанья тернист,
Я в страхе дрожал как осиновый лист.
Решающим было для участи нашей,
Что скажет ее досточтимый отец.
Бездушный старик меня вытолкал взашей.
Все кончилось только обменом сердец.

Не всякий лебедь должен петь,
Почуяв близость смерти,
Иному лучше помереть
До первых нот в концерте.

Георг наш Первый страшен был всегда нам;
Георг Второй не меньшим слыл тираном;
Всем досаждал, под стать Георгам этим,
И тот, кто был уже по счету Третьим.
Теперь мы в совершеннейшем восторге,
Что на Четвертом кончились Георги.

«С женой ты груб и бьешь ее притом.
Стыдись! Что может быть на свете гаже?» –
Корили Тома. И ответил Том:
«Моя супруга счастлива. Но даже
Будь жизнь ее одних невзгод полна,
Лить слезы не посмела бы она».

Ученый жениться решил, а друзья
Сказали: «Подумай о шаге таком:
Ты слишком умен, чтоб супруга твоя
Не сделала тотчас тебя дураком».

– Все надо делать с головой!
Я отличусь на маскараде,
Коль наряжусь как Карл Второй.
– Ах, успокойся, бога ради,
И шить костюм не торопись.
Вот мой совет: в день маскарада
Ты Карлом Первым нарядись;
Тогда и головы не надо.