Стремителен удар рыцарской «свиньи»! Сжимается тоскливо сердце, когда в лязге и грохоте накатывается безликий тесно сомкнутый клин панцирной конницы. Но когда сердце опалено праведным гневом, не остается в нем места для страха. Ни один человек русской рати не попятился, не дрогнул, не побежал. Твердо уперев копья в землю, встретили новогородцы врагов, на щиты приняли удар вражьих копий и… не устояли… Первые ряды были смяты и затоптаны подковами тяжелых, бронированных коней.
Тут бы, казалось, и битве конец. Руби бегущих! Ан нет! Никто врагам хребта не кажет, и чем глубже врезалась немецкая «свинья» в русский строй, тем чаще начали опрокидываться рыцари. Теперь длинные копья им только мешали, а мужицкие топоры делали свое дело.
Еще немного, и от немецкого клина ничего не осталось, сражающиеся перемешались. Лука, стоявший в стороне от чела войск, ждал, когда волна сечи дойдет и до его ряда. Наконец прямо перед ним оказался рыцарь. Лука спокойно, деловито встретил щитом рыцарский меч, отступил на шаг и сам обрушил секиру на шлем врага. Рыцарь качнулся, но усидел.
«Эх! Прав был посадник Пантелей, стар я!» — подумал Лука. Рыцарь, видя седую бороду Луки, понял, что сила на его стороне, насел, перестал беречься. Мастер медленно отступал, чувствуя, как гнев охватывает его всего. «Рвануться бы вперед, забыть о расчете! Нельзя!»
На какое–то мгновение рыцарь не закрылся щитом, и Лука, вложив всю силу в удар, влепил ему топором прямо в лоб. Рыцарь опрокинулся, загремел, как пустое ведро.
— Это тебе за сына! За сына! За сына! — кричал Лука, стараясь заглушить шум битвы. По–молодому спрыгнув с седла, мастер кинулся на врага, силившегося подняться и опять и опять опрокидывавшегося под тяжестью доспеха.
Сквозь узкие прорези забрала рыцарь увидел над собой занесенную секиру. Откуда в памяти рыцаря нашлось нужное русское слово, но только оно нашлось.
— Пощада! Пощада! — взвизгнул он не своим голосом.
— А, сволочь, по–нашему заговорил! — рявкнул Лука и рассек–таки шлем врага. Но тут же покатился сам, сбитый с ног нежданным ударом. Кошкой вскочил на ноги и уже без расчета стал отбиваться, не понимая, что удары его неверны, не чувствуя, что силы его оставляют.
«Конец! Щит треснул!» — Лука оглянулся. Вокруг свалка, сеча, треск ударов, вопли раненых. «Выручать некому!» — Лука отшвырнул бесполезный щит и бросился навстречу верной смерти. Ослеп от ярости. Только искры из–под лезвия топора видел. Но где же устоять пешему против конного! Рыцарь сверху ошеломил Луку. Старик рухнул в снег. Рыцарь перегнулся с седла, пытаясь достать его мечом, но кто–то прикрыл Луку щитом, и рыцарь, уже взмахнувший мечом, почему–то не ударил.
Мастер не видел, как на рыцаря налетели двое конников и ему оставалось только спасать свою шкуру.
Лука сел в сугробе. Стирая кровь и снег с лица, он силился понять, что произошло.
Сеча откатилась куда–то в сторону. Над Лукой, улыбаясь, стоял Прокопий Киев.
— Вишь, зодчий, пригодился мой щит тебя прикрыть, а ты его лаял.
Лука на это ничего не ответил, но за него ответил кто–то другой:
— Может, оно и так, но ныне ты, Прокопий, можешь русский щит подобрать. А этот брось.
Прокопий вздрогнул, оглянулся.
— Боярин Гюргий!
— Он самый, — откликнулся Юрий Хромый, подъезжая вплотную к сугробу, где еще сидел Лука. — Аль не приметил, что рыцаря, от которого ты Луку прикрыл, мы с Мишей Поновляевым отогнали?
Прокопий закивал:
— Спасибо. Выручили.
— Ну, ну! Может, выручили, а может, и нет. Ты иди щит себе поищи.
Прокопий покорно пошел прочь.
Оглянувшись на его сгорбленную спину, Лука сказал с укоризной:
— Зря обидел человека, боярин Юрий!
Юрий промолчал, только поглядел вслед Прокопию, но взгляд его не смягчился.
Ночь была тихой, морозной. Вызвездило. Сквозь черные ветки берез на темно–синем небе горели Стожары. [214]
Под мерцающим светом звезд, казалось, мерцают и увалы снежных сугробов, меж которыми змеилась еле заметная дорога.
Понуро опустив голову, по дороге тащилась старая кляча, и так же понуро, согнув спину и ежась от холода, на ней сидел человек.
— Стой!
Из–за стволов на дорогу выскочили два воина. Человек покорно остановил свою клячу, взглянул на воинов. Дрожащей рукой стянул с лысой головы шапку, перекрестился:
— Слава богу, к своим попал.
Но воины не спешили признать его своим — человек ехал с заката, с вражьей стороны.
— Почему от немцев едешь?
— От каких немцев, братцы? Немцев далече отогнали. А я заплутался.
— Как ты мог в тех местах, отколь едешь, заплутаться? Как туда попал, коли вот здесь мы самые что ни есть передовые в стороже стоим. Откуда едешь?
— Кабы я знал. Говорю, заплутался.
— Сам кто таков?
— Новгородец. Прокопием Киевом меня люди кличут.
Воины переглянулись. Старший из них, родом псковитянин, спросил другого — новгородца:
— Ты про такого ведаешь?
— В Новом городе точно есть такой. Только сомнительно… — Новогородец посмотрел на потертый тулупчик всадника, покачал головой:— Прокопий Киев боярина Василия Данилыча правая рука, сам он из житьих людей, [215] человек не бедный, а этот, гляди, оборванец.
Всадник, боясь, что его перебьют, зачастил:
— Так, так, так! Все так, добрый человек. Только повздорил я с боярином. Против его воли в поход пошел, он меня за то в разор разорил.
— Все может быть, — согласился новогородец, однако твердо взял под уздцы коня незнакомца. — Все может быть, но в лице мне Прокопий Киев неведом. Новгород велик, всех не упомнишь. Тебя, дядя, опознать надобно.
Всадник с готовностью согласился:
— Надобно! Надобно!
— Знает тебя кто из наших?
— А как же! Чаю, не один, так другой новогородец меня признает. Ведите.
— В том–то и беда для тебя, что у нас в стороже все больше псковитяне.
— Из псковитян меня мастер Лука признает.
— Зодчий!
— Он! Он!
— Ну повезло тебе. Лука–то здесь.
Псковитянин сказал своему подручному:
— Ты, Вася, сведя его, а я на стороже останусь.
За поворотом дороги из–за кустов брызнул красноватый огонь костра. Вокруг на груде еловых лап сидели воины.
— Эй, зодчий!
Навстречу подходившим от костра поднялся мастер Лука.
— Тебе этот человек ведом?
— А как же! Зовут его Прокопием, а прозвище Киев.
Прокопий оглянулся на воина: «Ну, доволен?» — а сам быстро, краем глаза пересчитал людей у костра: «Восемь душ».
