Ознакомительная версия. Доступно 29 страниц из 190
— А это тоже для него!
Плюмаж тяжко вздохнул и принялся раздевать тюремщика, у которого во рту был кляп. Брат Галунье поступил точно так же со вторым стражником, и вскоре туалет наших смельчаков был завершен. Нет никакого сомнения в том, что со времен Юлия Цезаря, который по преданию был основателем этой древней крепости, стены Шатле никогда еще не видели столь изящных тюремщиков. Шаверни тем временем влез в кафтан любезного господина де Пероля.
— Дети мои, — проговорил он, быстро войдя в роль фактотума, — я закончил свои дела с этими несчастными; прошу вас, проводите меня до выхода на улицу.
— Я хоть немного смахиваю на стражника? — поинтересовался Галунье.
— Вылитый тюремщик, — отозвался маленький маркиз.
— А я, — подал голос Плюмаж-младший, даже не скрывая стыда, — я хоть издали похож на тюремщика?
— Как две капли воды, — успокоил его Шаверни. — Ну, пошли, я должен отнести записку.
Они вышли из камеры, после чего заперли дверь на двойной поворот ключа, не забыв и про засовы. Господин де Пе-роль и стражники остались внутри, крепко-накрепко связанные и с заткнутыми ртами. История умалчивает о том, какие мысли навещали всех троих в столь тяжких обстоятельствах. Между тем заключенные без помех преодолели первый коридор — он был пуст.
— Пониже голову, Плюмаж, друг мой, — заметил Шаверни, — я боюсь, как бы нас не выдали твои злодейские усы.
— Боже милостивый! — ответил забияка. — Да вы можете изрубить меня, словно начинку для пирогов, все равно мой бравый вид никуда не денется.
— Да, он исчезнет лишь вместе с нами, — поддержал Галунье.
Шаверни нахлобучил гасконцу шерстяной колпак по самые уши и показал, как держать ключи. Сообщники были уже у дверей, ведущих во внутренний двор. Там, равно как и в крытых галереях, было полно народу. В Шатле царила страшная суматоха: маркиз де Сегре перед новым заседанием давал своим советникам завтрак в помещении канцелярии. Люди бегали со столовыми приборами, жаровнями и корзинами шампанского; все это прибыло из кабачка «Дойная корова», открытого два года назад на площади Шатле поваром Ле Пре.
Надвинув шляпу на глаза, Шаверни двинулся первым.
— Друг мой, — обратился он к привратнику внутреннего двора, — тут неподалеку, в девятом номере, сидят два опасных злодея, так что не зевайте.
Привратник, ворча, снял колпак. Плюмаж и Галунье пересекли двор без происшествий. В караульне Шаверни вел себя как зевака, пришедший осмотреть тюрьму. Он долго рассматривал каждый предмет и с серьезным видом непрерывно задавал идиотские вопросы. Ему продемонстрировали походную кровать, на которой господин де Горн в течение десяти минут отдыхал вместе со своим другом аббатом Ламетри, выйдя с последнего судебного заседания. Кровать, похоже, живо заинтересовала Шаверни. Теперь оставалось лишь пересечь второй двор, однако при выходе Плюмаж-младший опрокинул поваренка из «Дойной коровы» с блюдом бланманже. При этом наш храбрец столь звучно произнес: «Ризы Господни!», что все обернулись. Брат Галунье затрясся как осиновый лист.
— Друг мой, — печально обратился Шаверни к Плюмажу, — это дитя ни в чем не виновато, так что ты мог бы и не кощунствовать, всуе произнося имя нашего Господа.
Плюмаж потупился. Стражники с уважением посмотрели на столь хорошо воспитанного молодого дворянина.
— Что-то я не знаю этого тюремщика-гасконца, — пробурчал привратник. — Это чертово семя везде пролезет!
В это время калитка в воротах отворилась, чтобы впустить человека, несшего на блюде прекрасного жареного фазана — главное блюдо на завтраке маркиза де Сегре. Не в силах более сдерживать нетерпение, Плюмаж и Галунье одним прыжком оказались на улице.
— Держи! Держи их! — завопил Шаверни. Привратник бросился вперед, но тут же упал, сраженный ударом связкой ключей по физиономии, которым угостил его Плюмаж-младший. Наши смельчаки взяли ноги в руки и скрылись за углом улицы Лантерн.
Карета, на которой приехал господин де Пероль, все еще стояла у ворот. Узнав ливрею дома Гонзаго, Шаверни вскочил на подножку, продолжая орать во все горло:
— Держи их, черт возьми! Вы что, не видите, они же убегают! Просто так люди не бегают, это злодеи! Держи их!
Воспользовавшись неразберихой, он прыгнул в карету и, высунувшись в окошко с противоположной стороны, приказал:
— В особняк, мерзавец! Мигом!
Лошади взяли рысью. Когда карета свернула на улицу Сен-Дени, Шаверни утер со лба обильный пот и принялся хохотать как сумасшедший. Славный господин де Пероль подарил ему не только свободу, но и карету, чтобы он без труда мог добраться куда нужно.
Это была все та же комната со строгой, наводящей печаль обстановкой, в которой мы впервые встретили принцессу Гонзаго утром накануне семейного совета, и выглядела эта комната все так же траурно: на обтянутом черной материей алтаре для ежедневных заупокойных молитв по усопшему герцогу де Неверу стояло все то же большое белое распятие с шестью зажженными свечами перед ним. Однако что-то тут все же изменилось. В мрачном помещении появился робкий, едва заметный лучик радости, словно слабая улыбка осветивший весь этот траур.
По бокам алтаря стояли цветы, хотя на дворе было вовсе не начало мая, когда праздновался день рождения покойного герцога. Через слегка раздвинутые занавески в комнату проникало мягкое осеннее солнце. У окна висела клетка, и в ней тихонько насвистывала птичка — та самая, которую мы уже видели и слышали подле низкого окна, выходившего на улицу Сент-Оноре, на углу с Певческой улицей, птичка, которая скрашивала одиночество прелестной незнакомки, чья таинственность не давала спать госпожам Балао, Дюран, Гишар и прочим кумушкам из квартала Пале-Рояль.
В молельне госпожи принцессы было довольно много народу, хотя на дворе еще стояло раннее утро. Прежде всего, на диване спала красивая девушка. Лицо девушки, отличавшееся изяществом черт, оставалось в тени, однако солнечные лучи искрились в ее густых рыжевато-каштановых волосах. Перед нею, стиснув руки и со слезами на глазах, стояла первая камеристка принцессы, добрая Мадлена Жиро.
Мадлена Жиро только что призналась госпоже Гонзаго: чудесным образом оказавшееся в часослове рядом с «Miserere» предостережение «Придите на помощь своей дочери», с подписью, спустя двадцать лет напомнившей о пароле счастливых свиданий юных влюбленных: «Я здесь!» — эту записку положила в книгу сама Мадлена по просьбе горбуна. И вместо того, чтобы отчитать камеристку, принцесса смутилась. Теперь Мадлена была счастлива так, словно нашелся ее собственный Гребенок. В другом конце комнаты сидела принцесса. Рядом с нею стояли две женщины и мальчик. Вокруг были разбросаны рукописные листки и стояла шкатулка, в которой они хранились: это был дневник Авроры. Строчки, написанные в горячей надежде на то, что когда-нибудь они попадут в руки незнакомой, но обожаемой матери, достигли наконец адресата. Принцесса уже прочла их. Это было заметно по ее покрасневшим от сладких и нежных слез глазам.
Ознакомительная версия. Доступно 29 страниц из 190
