позволит им допустить, чтобы их Великий Царь выглядел ниже восемнадцатилетнего римлянина, пусть даже тот и приемный сын императора. Фраат знает это и потому не согласится первым отправиться на остров, ибо это было бы проявлением слабости, а слабость парфянского царя карается смертью от руки узурпатора. У Гая же нет таких ограничений, ему стоило бы просто проявить прагматизм и покончить с этим. Никто здесь не станет смеяться над ним за то, что он ждал Фраата. Мощь Рима не уменьшится от того, что маленький Гай проторчал на острове час или два; Август не станет его отчитывать только за то, что он моргнул первым. В Риме всем насрать.
Вошел камергер, мягко прочистив горло, раздвинул занавеси и вплыл внутрь.
— Царь Царей, Свет Солнца, Владыка Востока и Запада и Ужас Севера соизволил допустить вас к себе.
— Как мило с его стороны, — сказал Луций без тени иронии, прежде чем добавить себе под нос так, чтобы слышал только я: — А теперь я соизволю показать этому гордому ублюдку способ спасти его бородатое лицо.
По толпе пробежал ропот неодобрения, поскольку ни Луций, ни я даже не склонили головы, не говоря уже о том, чтобы распластаться на животах перед Фраатом, как того требовал протокол. Камергер, сопровождая нас к царственной особе, настаивал на том, чтобы мы совершили проскинезу, и теперь в ужасе смотрел на нас, стоявших перед царем рядом с ним, распростертым на полу. Он, без сомнения, был в ужасе от мысли, что вина за столь грубые манеры падет на него. Луций мог жаловаться на то, что Гай слишком печется о своем достоинстве, но сам он ни за что не стал бы пресмыкаться перед восточником, чего бы это ни стоило, особенно перед тем, кто был всего на пару лет старше его самого. Фраат, однако, казалось, не беспокоился об отсутствии протокола; на самом деле, он казалось, вообще ни о чем не беспокоился, восседая на своем высоком троне и уставившись тусклыми глазами с отрешенным выражением куда-то вдаль, поверх наших голов. Его борода, редкость которой выдавала его юность — в то время ему было восемнадцать, — была выкрашена в пурпурный цвет, а локоны длиной до плеч удерживала золотая царская диадема, инкрустированная рубинами и жемчугом. Ничто в его лице не указывало на то, что он заметил наше прибытие в павильон, который более чем соответствовал размерам приемной. Его стены были подняты, позволяя прохладному ветерку гулять между множеством резных деревянных столбов, поддерживавших высокую крышу; по всему полу были разбросаны ковры такого сложного плетения и разнообразия цветов, что каждый из них казался произведением искусства. И на этом пространстве, совершив полную проскинезу, стояла знать Парфии.
Рядом с троном стоял человек весьма преклонных лет; он опирался на посох, его спина согнулась под грузом времени, которое также проредило его бороду и волосы и сделало глаза красными.
— Что привело вас на этот берег реки, Луций Юлий Цезарь? Зачем вы тревожите покой Света Солнца?
Луций выпрямился и посмотрел прямо на царя, отвечая его глашатаю:
— Мы надеемся, что не причиним неудобств Свету Солнца; напротив, мы пересекли реку, чтобы предложить решение проблемы и помочь облегчить его думы.
В остальном неподвижном лице Великого Царя мелькнула искра интереса.
— Тогда говори, — приказал глашатай, — дабы Свет Солнца мог судить твои слова.
Луций помолчал несколько мгновений, глядя на свои сцепленные перед собой руки, словно обдумывая, как лучше преподнести свои слова Великому Царю.
— Бывают времена, когда ради соблюдения видимости нужно изменить саму видимость. Свет Солнца не отправится на остров раньше моего брата Гая, который, в свою очередь, не отправится на остров раньше Света Солнца. Кто бы ни был прав или виноват в этой ситуации, она заводит нас в тупик, в результате которого договор, согласованный между нашими двумя великими державами, не будет подписан, пока мы сидим здесь, в изнуряющей жаре, ничего не добившись. Поэтому у меня есть предложение: Гай отправится на остров, если будет казаться, что Свет Солнца уже прибыл туда. Все, что должно произойти, — это переправа свиты и знамен Великого Царя через реку; когда Гай увидит это, он решит, что выиграл противостояние, и поплывет туда, и в этот момент Свет Солнца сможет взойти на корабль и прибыть после него.
Луций развел руками и поднял брови, подчеркивая простоту плана, и все глаза обратились к Фраату в ожидании его реакции.
Она последовала не сразу и удивила всех, когда наконец проявилась: Фраат посмотрел на своего глашатая и спросил его мнение.
Глашатай шагнул вперед.
— Я не могу одобрить это; это означало бы, что я и все твои покорные слуги должны будем разлучиться с тобой и ждать прибытия этого римского щенка…
— Твое достоинство здесь не при чем, старик! — Луций указал пальцем на глашатая. — Свет Солнца спросил тебя, что ты думаешь о моем предложении, а не о том, удобно ли оно тебе лично.
Глашатай отпрянул от резкости отповеди из уст столь юного человека и умоляюще посмотрел на своего господина; Фраат продолжал смотреть прямо перед собой, ни на чем не фокусируясь.
Луций надавил на него.
— Отвечай, старик: ты хочешь, чтобы твой господин последовал моему совету ценой некоторого личного неудобства для тебя, или ты хочешь сохранить свое достоинство в неприкосновенности и уйти отсюда, чтобы стать известным как Великий Царь, которого перехитрил восемнадцатилетний римлянин?
Внезапный общий вздох при намеке на то, что Великий Царь может быть кем-то иным, нежели непогрешимым, почти просвистел у меня в ушах, и все глаза устремились на Фраата, чтобы оценить его реакцию.
Фраат едва заметно кивнул, и уголки его рта дрогнули в подобии улыбки.
— Ступай, сын Августа, и прикажи своим людям наблюдать за рекой завтра вскоре после рассвета.
И снова, вопреки всякому протоколу, мы повернулись к Великому Царю спиной, чтобы уйти.
— Но твой друг останется здесь как залог. Если я прибуду на остров и не обнаружу там Гая, я немедленно уеду, оставив его здесь, одного и посаженного на кол.
Я почувствовал, как Луций напрягся рядом со мной и бросил на меня косой взгляд, прежде чем повернуться обратно к Фраату.
— Если ты желаешь, чтобы кто-то остался, то пусть это буду я, Свет Солнца.
— Если бы я насадил тебя, сына Августа, на заостренный кол, мы бы вернулись к состоянию войны. Однако кто будет оплакивать относительного никого из темных северных
