резко контрастировали с ровными линиями и тусклыми цветами римского лагеря и его обитателей. Мои симпатии тут же оказались на стороне парфян: я видел народ яркий, непредсказуемый и гордый. Это напомнило мне о моем собственном народе, о его свободной, неупорядоченной жизни, где мужчина мог выставить напоказ свое богатство и доблесть в одежде, вместо того чтобы всем носить одинаковые бесцветные тоги или одинаковые рыжеватые туники легионеров. Там, за рекой, я видел личностей — первых, кого я встретил с момента прибытия в Рим, — и моя тоска по дому стала еще острее. Не то чтобы римляне не были личностями, просто они проявляют это иначе, так что постороннему все они кажутся очень похожими.
И пока я стоял, глядя на парфян, находившихся в четверти мили на другом берегу, я проник в самую суть римского характера: их солдаты выглядят одинаково; их элита из сенаторского и всаднического сословий одевается одинаково и следует одним и тем же путем карьеры. И хотя между ними существует ожесточенное соперничество за статус и положение, все они хотят одного и того же для Рима и готовы отложить личные разногласия, чтобы действовать сообща ради этой цели. Я рассудил: если это так, то их поведение можно предсказать в определенных обстоятельствах, угрожающих Риму, а значит — им самим и их семьям. Их сила в единстве и способности действовать как одно целое — та сила, что делает легионы непобедимыми в лобовом столкновении, — может стать и их слабостью. Если я смогу заставить их действовать по предсказуемому сценарию, мне не придется бить их в лоб: я смогу заставить их прийти ко мне, в место, которое выберу я, и где они не будут ожидать меня встретить.
И именно с этим зерном мысли, с идеей о том, как избавить Германию от захватчиков — идеей, которая до сих пор ускользала от моего отца, — я присоединился к Луцию в его очередной сумасбродной выходке.
В Тапсаке было много лодок, в основном рыбацких, так что мы без труда переправились через реку к парфянскому лагерю. Чтобы ни у кого не возникло сомнений, что мы римские военные трибуны, а не шпионы, мы оба надели бронзовые мускульные кирасы, поножи, военные плащи и шлемы. На мне был великолепный кавалерийский шлем со съемной личиной, выполненной как живое лицо, — подарок Луция, когда мы снаряжались в Риме; он нашел забавным подарить мне маску, заявив, что она делает меня больше похожим на римлянина, скрывая мои варварские черты.
— Меня зовут Луций Юлий Цезарь, — сообщил Луций по-гречески парфянским стражникам на пристани, когда наш рыбак аккуратно подвел лодку к берегу, — и я желаю видеть царя Фраата.
Со времен завоеваний Александра греческий был общим языком для благородных мужей Востока — говорят, человек может добраться до самой далекой Индии и быть понятым, зная лишь греческий.
Офицер, командовавший стражей, сначала с изумлением уставился на Луция, выпрыгнувшего из лодки, а затем расхохотался.
— Есть только один римлянин, с которым желает встретиться Великий Царь, и уверяю тебя, юнец, это не ты.
Луций мало терпел подчиненных, и еще меньше — подчиненных, которых считал невоспитанными и снисходительными. Наплевав на то, что находится во вражеском лагере, он шагнул к парфянскому офицеру, который был вдвое старше его, схватил его за бороду и притянул к себе так, что их носы почти соприкоснулись.
— Ты, очевидно, не понимаешь, с кем говоришь, так что я упрощу тебе задачу. Полагаю, твой господин, Фраат, очень любит сажать на кол тех, кто его расстраивает. Когда он узнает, что ты не передал ему, что младший сын императора римлян хотел с ним поговорить, думаю, это расстроит его чрезвычайно. Ты когда-нибудь пробовал принять в задницу что-то покрупнее хрена?
Ошеломленный офицер, очевидно, не пробовал и не горел желанием начинать эксперименты с крупными предметами прямо сейчас. На его лице читалась неуверенность, пока он смотрел на шестнадцатилетнего юношу, схватившего его за бороду, и прикидывал, действительно ли тот является тем, кем назвался. Его люди шагнули вперед, обнажая мечи; офицер знаком велел им отступить. Он взял руку Луция и убрал ее от своей бороды, решив сотрудничать с надменным римским щенком, несмотря на поруганное достоинство.
— Мои смиреннейшие извинения, благородный господин; вы должны понять, у меня не было возможности узнать, что вы действительно тот, за кого себя выдаете.
— Я ничего такого понимать не собираюсь. Единственное, что я пойму, это: «прошу следовать за мной, я провожу вас к шатру Великого Царя и сообщу его управляющему, что вы просите аудиенции».
Офицер слабо улыбнулся, полностью побежденный.
— Благородный господин, прошу следовать за мной.
— А что, если он задержит тебя и возьмет в заложники? — спросил я Луция, пока мы ждали вызова к Великому Царю, потягивая пенистый напиток, от которого покалывало язык, но который был удивительно освежающим.
— И зачем Фраату это делать?
— Чтобы сильнее надавить на Гая и заставить его первым отправиться на остров.
— И заодно окончательно взбесить Августа? Он был бы безумцем, поступив так, ведь он наконец-то добился соглашения, которое должно продержаться поколение или около того, и, возможно, даже обеспечил казнь своих четырех сводных братьев. Нет, Фраат просто выслушает то, что я скажу, затем последует моему совету, и вскоре мы все уедем отсюда очень довольные — за исключением этого напыщенного засранца, моего брата Гая. Ты ведь скажешь мне, если я начну вести себя как один из тех пятидесятилетних стариков, которые никогда не командовали армией, никогда не были консулами, а потом раздуваются от важности, чтобы скрыть отсутствие достижений в жизни?
— Ты не можешь винить Гая; это не его вина, что Август дал ему власть и положение, которых до него не имел ни один восемнадцатилетний.
— Но это его вина, что он торгуется относительным достоинством с Великим Царем Парфии. — Он указал на необъятность шатра, в котором мы ждали, — он был вдвое больше любого римского и служил лишь приемной перед главным шатром для аудиенций. — Гай не понимает, что парфяне делают все совершенно иначе, чем мы. Посмотри на эту ненужную роскошь; действительно ли Фраату нужен такой огромный шатер, чтобы мы могли подождать и выпить прохладительного? Конечно, нет; но он, вероятно, даже не знает, что он у него есть. Это делают его придворные, потому что чем величественнее они делают своего царя, тем более важными чувствуют себя сами. Дело в гордыне, и гордыня не
