они так напоминают мне постаревших птиц, черных и белых лебедей? – усаживается и предлагает сесть мне. По разные стороны стола. Дель Иалд не пьет, не ест. Я тоже. Мы оба молчим.
– Что же вы не угощаетесь, Валентино? – ухмыляется он. – Думаете, хочу отравить вас?
– Не ем, потому что вы не едите, – сухо отвечаю я. Не спускаю с него глаз. Как начать разговор? Прямо? Издалека? Справился бы немой странник Валентин? А мой многословный старый Исфахнян?
Снова этот смех. В обеденной зале он только громче, насыщенней.
– Отличный ответ. – Он вздыхает, наливает себе вина. – Вы все правильно делаете. Следите за едой, за моими руками. А вот почтенный старый Исфахнян не следил вовсе – впрочем, может, делал это специально. Какая разница. Мудрый человек и приятный собеседник. – Глоток вина. Пауза. – Был таковым, полагаю.
– Зачем вы лукавите? – Я не выдерживаю, встаю, опираюсь руками о стол. Дель Иалд смотрит на меня удивленно. Снова играет? – Сами же хотели поговорить напрямую.
– Так я и говорю напрямую. – Он смыкает руки в замок, отчего-то начинает рассматривать свой большой зеленый перстень. – Знаете, когда ваш друг Валентин был у меня… и не делайте такое удивленное лицо, я уверен, что он все рассказал, да и вы не так глупы, чтобы не понять, наивны, юны, но не глупы. Так вот, он с таким интересом смотрел на этот перстень… а старый Исфахнян, о, этот мудрый благородный человек, предложил мне выпить чаю и специально не смотрел на меня, в особенности – на этот перстень. Знаете, Валентино, говорят, что старики чувствуют свою смерть. А молодые?
Я хочу ответить хоть что-нибудь: увести разговор в другую сторону, вскрикнуть, но не могу ничего. Дель Иалд только что признался. С такой легкостью, так буднично… Он вдруг открывает крышечку перстня, капает немного таящейся под ней жидкости себе в бокал. Поднимает его, помешивает, делает вид, что собирается выпить.
– Хотите? – предлагает мне. Улыбается. – Будете по-стариковски мудры, чтобы принять поражение, или продолжите барахтаться? Вы же знаете, Валентино, – я вас потоплю. Если вы, конечно, не исполните обещания. А вы его не исполните. Вы взвалили все на почтенного книготорговца – и посмотрите, что с ним стало. Вы же учили с ним логику, правда? Так что, надеюсь, ход моих мыслей вам понятен. Он не слишком философский. Даже юные художники понимают его.
– Вы убили его только потому, что… – Больше не могу держать себя в руках. Почему я – не один из уличных пьяниц, способный не раздумывая схватить бутылку и бросить в того, кто мне не нравится: слишком громко говорит, слишком громко шагает, слишком громко существует!
– Урежем это логическую цепочку. – Он вздыхает. – Я убил его из-за вас. Так будет проще понять? Надеюсь, это научит вас ценить честные сделки.
– А художников?! – не выдерживаю я. Пусть знает, что я слышал, видел, чувствовал. – Их вы убиваете тоже из-за кого-то другого? Из-за кого-то другого крадете их картины?
Дель Иалд меняется в лице. Холодеет. Вижу, как глаза его наполняются ядом, – тем ли, что он носит в перстне? И почернеют ли его колдовские губы?
– Слухи – великая вещь, – уходит он от ответа. – Но, знаете, Валентино, в отличие от вас, я честный человек. Я не краду – я только покупаю. Все, что происходит после, лишь вступающие в силу условия сделки. Но вы явно собрались говорить о другом. Давайте вернемся к этому.
– Перестаньте. – Я наконец сажусь. Хватаюсь за голову – разболелась. Что, если даже слова дель Иалда ядовиты? Что, если каждая картина в его доме написана мышьяком, ртутью, свинцом, шпанской мушкой, метиловым спиртом? – Синьора Исфахняна я уже не верну. И это останется только на вашей совести. Просто верните мне Софи, дель Иалд. Зачем вам все это?
– Затем, что я хороший отец. – Теперь встает уже он. Берет виноградину с блюда. – Помните, я показывал вам фокус с такой ягодой? Кажется, нет. – Он резко сжимает кулак, сок течет по пальцам. – Теперь припоминаете? Ваше дело, Валентино, сделать то, что вы пообещали, – помочь организовать свадьбу моей дочери с достойным человеком. Без уловок. Вы видели, к чему они приводят. Думаю, смерть старого книготорговца вы запомните лучше, чем виноградину.
Дель Иалд вытирает руку кружевной салфеткой. Идет в мою сторону. Я резко встаю, сам не понимая зачем – к чему готовиться? К остроте слов или к холоду спрятанного в его одеянии колдовского кинжала?
– У вас не так много времени, – вздыхает он. – Я бы сказал, что времени у вас совсем не осталось. Жалко – вы прямо как стрекоза Лафонтена. Что же, насекомых я не люблю, особенно когда они начинают назойливо жужжать. – Он подходит вплотную. Ох, как я хочу ударить его! Зачем, зачем сдерживаюсь?! Что мне еще остается?! – Просто сделайте, что обещали. Тогда не будет никаких больше последствий. И все будут счастливы.
– Счастье – это жизнь по вашей указке? – говорю ему в лицо полушепотом.
– Счастье – это мудрость, а мудрость приходит с возрастом. Кто на свете мудрее философов и колдунов? Спросите вашего друга Валентина. – Дель Иалд разворачивается, не спеша возвращается на свое место. Усмехается. – Он ответит вам то же самое. И уж он знает толк в честных сделках и щедрых подарках – то, что он мне предложил… ради этого я готов расколдовать мою дорогую Софи. А, он вам не рассказывал? Ну так спросите у него. Вам как раз пора – разговор окончен. Всего доброго.
Я молча встаю. Как формулами бороться против колдовства? Киваю на прощание. Дель Иалд улыбается. Я иду обратно по тому же коридору, но теперь все мысли кажутся несущественными, кроме одной – что же делать? Придется сдаться, опустить руки, подвести Софи, отца с матушкой, старого Исфахняна – всех, кто теперь недосягаем? Или все же одна из вероятностей, найденных мной, может оказаться спасительной – ведь именно вероятности и случайности порой оказываются ключами к загадкам мира, над которыми ломали голову целые поколения; луч света, упавший на стол, случайный крик прохожего, муха в супе – как вписать все эти мелочи в расчеты?
Я стараюсь не отвлекаться на запах краски – теперь уверен, мне не кажется, – становящийся все сильнее, но… любопытство берет верх. Вечерами отец, когда я был много младше, часто повторял: любопытство – мое второе имя; со смехом вспоминал, как в детстве я тянулся ко всему вокруг от матушкиной кухонной утвари до его рабочих листов и тетрадей, которые рвал на мелкие кусочки, а потом с задумчивым и увлеченным видом пытался собрать воедино, понять их
