сказал Курогава.
— Что вы имеете в виду?
— Кадзэ-сан, вы — большая редкость, потому что вы человек, который живет по своим идеалам. Каждый самурай говорит, что он так делает. Однако правда в том, что большинство людей не могут соответствовать стандартам, которые сами для себя устанавливают. А вы можете. Как хороший самурай, вы всю жизнь повиновались своему господину. Вашим долгом было служить, и именно это вы и делали. Теперь ваш господин и госпожа мертвы. Некому направить вас на новый путь, а вы — человек, которому нужна цель. Быть ронином, должно быть, особенно тяжело для вас. Не из-за отсутствия безопасности, а из-за отсутствия господина, который бы указывал вам направление. Это, должно быть, очень странное чувство. Я думал, вы захотите присоединиться к дому Хидэёри-сама и перестать быть ронином. Если бы вы это сделали, ваш мир мог бы вернуться к упорядоченному повиновению самурая.
Кадзэ рассмеялся.
— Вы прекрасно знаете, что самураи не всегда беспрекословно следуют за своими господами, — сказал он. — Ода Нобунага уничтожил часть своей собственной семьи, чтобы захватить власть в клане. Хидэёси-сама сделал своей специализацией убеждение самураев оставлять своих хозяев и присоединяться к клану Ода. Позже Хидэёси-сама сместил и сыновей, и внука Нобунаги-сама, чтобы захватить контроль над кланом. Это вряд ли можно назвать примером верности и преданности, особенно учитывая, что клан Ода возвысил его из крестьянина до генерала.
— Такэда Сингэн сместил собственного отца, чтобы возглавить клан Такэда, и есть множество других примеров. Теперь Иэясу-сама и клан Токугава смещают Хидэёри-сама и клан Тоётоми, вместо того чтобы повиноваться предсмертным приказам Хидэёси-сама. Некоторые сказали бы, что Иэясу-сама должен был почтить последнюю волю Хидэёси-сама и просто поддерживать порядок в Японии до совершеннолетия Хидэёри. Хороший, послушный самурай так бы и сделал. Но Иэясу не сделал.
Курогава улыбнулся.
— Ах, это прекрасная речь, чтобы убедить меня, что вы — не хороший самурай, потому что не хотите следовать указаниям какого-то господина. Но, Кадзэ-сан, другие люди, даже великие, вполне готовы не повиноваться своим господам и даже свергать их, если это принесет им личную выгоду. Я уверен, что нет такой личной выгоды, которая заставила бы вас поступить бесчестно. Все самураи много говорят о бусидо и самурайских идеалах, но вы на самом деле живете этими идеалами. Кадзэ-сан, если вы не хотите присоединяться к дому Хидэёри, почему бы вам не подумать о том, чтобы присоединиться к Иэясу-сама? Я слышал, что он интересуется вами и, возможно, даже сделает вас своим личным вассалом, хатамото. Большинство людей ухватились бы за шанс стать хатамото нового сёгуна. Почему бы вам не подумать об этой возможности?
— Я сейчас не готов присоединиться ни к какому дому. Хотя поручение моей госпожи заключалось в том, чтобы найти ее дочь, она, конечно, не имела в виду, что я должен бросить Кику-тян при первой же возможности. Пока я не пойму, где будет лучшее место для ее дочери, я все еще в некоторой степени связан верностью моей бывшей госпоже.
Курогава серьезно кивнул.
— Я вижу, что будущее благополучие ребенка имеет для вас большое значение. Будучи хатамото Иэясу-сама, вы могли бы оставить ее при себе и воспитать так, как подобает ее положению. Как хатамото, у вас, безусловно, было бы достаточно средств для этого. Когда придет время, я уверен, Иэясу-сама принял бы участие в устройстве для нее достойного брака.
Курогава оставил эту тему, позволив Кадзэ обдумать преимущества становления хатамото. В конце концов, видя, что Кадзэ молчит, он сменил тему и сказал:
— Вы говорили, ваши дети погибли на войне, Кадзэ-сан?
— Моя жена и мои дети погибли во время войны. Как я уже говорил, моя жена убила их, а затем и себя.
— Мне жаль это слышать. Достойная смерть для самурая, но все же трагичная. Кто были ваши дети?
— Мальчик и девочка.
— И теперь вы обрели двоих детей. Снова мальчика и девочку.
Кадзэ был поражен. Он гордился тем, что видит мир ясно и честно. И все же ему никогда не приходило в голову, что его интерес к Кику может быть связан не только с приказом его покойной госпожи. А что до Лягухи, он просто считал, что мальчик — как клещ или блоха, которых подхватываешь в пути. Не то чтобы он был рад такому попутчику, но и избавиться от него было трудно. Мысль о том, что эти двое детей могут каким-то образом заменять его собственных, показалась Кадзэ странной и очень тревожной.
— Кику и Лягуха — не мои дети. Мои дети погибли во время войны, — сказал Кадзэ.
— Конечно, — сказал Курогава. — Конечно.
В конце вечера Кадзэ покинул Курогаву и направился обратно в дом Хаями. Войдя, он услышал громкий храп хозяина. В отличие от некоторых пьяниц, Хаями не был буйным или шумным, когда погружался в беспамятство. Напротив, он пил молча и неумолимо, пока не падал. Он не был угрюм при этом. Насколько Кадзэ мог судить, выпивка изолировала Хаями и от его разума, и от его чувств, и целью пьянства, казалось, было достижение забвения. Кадзэ видел, что Хаями не просто любил алкоголь, но жаждал его и нуждался в нем, чтобы отгородиться от мира.
Кадзэ прошел в комнату, где храпел Хаями. Самурай лежал на татами, а рядом с ним стояла пустая бутылка из-под сакэ. Кадзэ отметил, что, по крайней мере, Хаями был аккуратным пьяницей, падая лишь после того, как осушил бутылку, так что ни капли не было пролито или потрачено зря.
Кадзэ сел рядом с храпящим самураем и осторожно потряс его за плечо. Ответа не последовало, и он потряс сильнее.
— Что? Что? — сказал Хаями, приходя в себя. — Что-то случилось?
— Нет, — успокаивающе сказал Кадзэ. — Я просто хотел задать вам вопрос. Простите, что беспокою.
— Вопрос? Какой?
— Да, вопрос. Простой.
— Какой?
— Кто подписал пропуск, который позволил мне покинуть замок с чужеземцем?
Хаями моргнул, все еще находясь в ступоре.
— Кто подписал пропуск?
— Да.
Когда пьяный самурай ответил ему, Кадзэ оказался в чрезвычайно интересной ситуации.
ГЛАВА 17
Во тьме ночной
Многое выходит на свет.
Тени являют истину.
Здание архива было темным и тихим в этот поздний час. Но для Хироси оно было настолько знакомым, что даже странная ситуация, в которой он оказался, не беспокоила его. Хироси нес свечу. Свет
