– Подлые приемчики, дьявол вас раздери! – прорычал гасконец.
Он бы еще много чего добавил, если бы ему дали, – но ему мигом заткнули рот, связали по рукам и ногам и потащили в тюрьму.
Однако Паспуаль ускользнул от жандармов – и Шаверни решил немедленно разыскать его. По горячему следу маленький маркиз рассчитывал уже назавтра добраться до Лагардера. Разве могло юноше прийти в голову, что «булеро», читавший проповедь на Пласа Майор и словно призрак исчезнувший при появлении полицейских, – это и был сам Лагардер?
До позднего вечера всматривался Шаверни в лица всех монахов на мадридских улицах (а встречал он их там немало). Все они были краснорожие, пузатые и воды не пили.
Несколько раз маркиз проходил совсем близко от нормандца – да тот уж был не монахом!
Два дня спустя Мадрид проснулся от погребального звона колоколов.
Скоро на площади Севада яблоку было негде упасть. Лишь один угол площади, оцепленный солдатами, оставался свободным; здесь стояла виселица.
На эшафот поднялся палач – проверить, все ли в порядке. Он просунул руки в петлю, чтобы убедиться, что узел легко затягивается. Потом палач сильно дернул за веревку и повис на ней всем телом, демонстрируя зрителям, что веревка крепкая и что осужденного отправят на тот свет как положено, без всяких недоразумений.
Если бы кто-нибудь увидел, как палач при этом посмеивается, то с полным основанием заподозрил бы, что недоразумения все-таки будут. Но лицо палача скрывал черный капюшон с узенькими прорезями для глаз. Черной была и бархатная одежда – только широкий красный пояс кровавой полосой выделялся на этом траурном фоне.
То был не постоянный мадридский палач – отвратительный толстый урод. Тот никогда не закрывал лица: он так косил, что ничего не мог рассмотреть сквозь прорези маски. Его взгляда осужденные боялись больше, чем самой петли.
– Отчего же его нет? – удивилась одна женщина.
– Ему только простых воров вешать, – ответил кто-то. – А этот, видно, персона важная, вот для него и выписали палача из Кадиса. Тот здорово умеет вздернуть человека!
– Santa Virgen![64] – воскликнула разом стайка кумушек. – Кадисский палач! Небось не упустит беднягу.
– Да уж наверное!
Минуту спустя вся площадь уже знала, что казнь будет вершить не кто иной, как знаменитый кадисский палач, а сам осужденный – по меньшей мере испанский гранд.
От болтовни рты то и дело пересыхали, так что множество аквадоров, шнырявших по площади, в изобилии собирали деньги и сплетни. Деньги они клали к себе в карман, а сплетни поспешно передавали товарищу, все время стоявшему в сторонке.
Так маленький маркиз узнал, что Кокардаса принимают за высокопоставленную особу. Даже в самых печальных обстоятельствах Шаверни не терял чувства юмора. Сейчас он поглядел на виселицу, силуэт которой мрачно чернел на фоне утреннего неба, и прошептал про себя:
– Бедный Кокардас! Сейчас его и вправду поставят очень высоко.
Мастерство же и репутация палача, будь он кадисский, валенсийский или мурсийский, маленького маркиза нисколько не волновали.
Но не все смотрели на вещи так же. Замена одного из главных действующих лиц предстоящего спектакля породила у многих самые фантастические предположения. Женщин на площади было достаточно, их языки работали, не переставая… И чего только каждая не напридумывала!
– Все вы мелете чушь, – вдруг громогласно заявил какой-то оборванный нищий на костылях. – Знаете, почему сегодня нет мадридского палача? Нынче ночью он отправился в ад – следом за всеми, кому многие годы помогал попасть туда!
Люди тут же окружили его, расталкивая друг друга локтями, чтобы занять местечко получше. Нищие обычно знают много – куда больше, чем кто-либо.
Наш оборванец подмигивал так лукаво, что всем было ясно: он готов высыпать из своей сумы целую кучу новостей.
В первый ряд слушателей протолкался один аквадор и спросил:
– Тебе что-нибудь известно?
– Известно – и немало. Вот ты, сударь мой, торгуешь водой, а сам зачерпнул ее в Мансанарес и ничего не заплатил. Так и нищий бродяга может продать вести, которые собрал по дороге. Дайте мне каждый по монетке, любезные друзья, и я все вам расскажу.
Вокруг нищего столпились не только простолюдины: были здесь и богатые молодые люди, и даже знатные дамы. Песеты так и посыпались в подставленную ладонь оборванца; спрятав полную горсть монет к себе за пазуху, он тут же вновь высовывал руку из-под заплатанного плаща.
Так продолжалось минут пять, – а похоронный звон меж тем не умолкал.
Самая любопытная и нетерпеливая сеньорита похлопала бедняка веером по плечу.
– Говори все скорей, – улыбнулась она, показывая дивные белые зубки. – Говори скорей, и я разрешу тебе меня поцеловать.
Все кругом засмеялись, а глаза нищего загорелись несказанной радостью и немыслимым вожделением. Он тут же потянулся губами к девушке. Та отпрянула:
– Потом, потом!
– Потом, сеньорита, вы убежите и посмеетесь надо мной…
– Что же, – сказала она, – ты мне не доверяешь? Так на тебе!
Соблазнительная, грациозная, она очень мило подставила щечку, а Паспуаль – ведь это был не кто иной, как нежный, любвеобильный брат Паспуаль, – прижал руки к груди, обласкал взглядом ушко, трепещущие ноздри, вырез корсета – и вдруг жадно впился в ее губы, как человек, давно забывший сладость поцелуя и теперь лишь на миг получивший возможность вспомнить ее…
– Ну, теперь говори! – хором воскликнули собравшиеся.
– Ладно, любезные друзья. Я расскажу новость вам всем, хотя только одна сеньорита явила мне такую милость… Палач убит. Его жена нынче утром обнаружила рядом с собой полуостывшее тело. Кто-то поразил его кинжалом в самое сердце.
– Но кто же? Кто его убил?
– Вот уж вопрос так вопрос! Откуда мне знать? Никто, кроме полицейских, не заходил к нему днем, никто никогда не заглядывал ночью… Должно быть, сам дьявол решил наконец утащить его в преисподнюю… или Господь Бог помешал палачу казнить невиновного.
Стало слышно, как в карманах щелкают четки.
– Так осужденный невиновен? – спросил кто-то.
– Сам-то я точно не знаю, но слыхал, что он чист перед, Богом и людьми. А если это и вправду так – Пресвятая Богородица и святой Винсент обязательно спасут его в последний момент!
– А ты с ним знаком?
– Я-то? Да нет. А если вы хотите разузнать все поподробнее – вон там стоит одна цыганочка. Она с ним, кажется, водила дружбу. Только что она говорила, что он не испанец.
Нищий указал рукой туда, где якобы стояла цыганка, – и все бросились в ту сторону, сгорая от любопытства.
