заметив, что ожидала большей открытости, она просто выставила меня за дверь. Но я не позволю, чтобы меня так унижала девчонка с доходом не более пятидесяти фунтов в год, а то меньше, и я сказала, что вернусь. В отсутствие Дианы я имею право следить за воспитанием и благополучием этого ребенка. И если окажется, что она неблагонадежна, я ее удалю из этого дома. Я поговорю со своим поверенным, и я скажу, что...
– Ты забываешь, мама, – сказала Софи, когда этот поток слов иссяк. – ты забываешь, что доктор Мэтьюрин является законным опекуном своей дочери.
– Доктор Мэтьюрин, доктор Мэтьюрин – ох, ох, – сегодня здесь, а завтра там; его не было по меньшей мере шесть недель. Он не может следить за благополучием своего ребенка, – сказала миссис Уильямс. – Я устрою так, чтобы меня назначили опекуншей.
– Мы ожидаем его завтра днем, – сказала Софи. – Его комната готова, и он останется здесь, а не в Бархэме, чтобы быть поближе к эскадре в эти последние важные дни.
Стивен ехал в сторону Эшгроува, мрачный после долгой и безуспешной поездки на cевер и рассерженный после остановки в Бархэме, где он услышал о варварском поведении миссис Уильямс. Но все же в его душе светил яркий луч надежды. В Бархэме, в маленькой квадратной комнате наверху, выходившей окнами на теперь уже почти пустые конюшни, Диана хранила многие из его бумаг и образцов; это была небольшая, сухая комната, где для них были хорошие условия. По другую сторону коридора, в комнате, иногда называемой детской, хранилось множество неиспользованных кукол, лошадка-качалка, обручи, большие цветные мячи и тому подобное; и пока он сидел, перебирая эти бумаги и листки гербария, собранного в Ост-Индии и отправленного домой из Сиднея, он услышал голос Падина, доносившийся из комнаты напротив.
Когда Падин говорил по-ирландски, он заикался гораздо меньше – почти совсем не заикался, если не нервничал, – и теперь говорил настолько бегло, насколько это было возможно:
– Вот так-то лучше, благослови Господь удачный бросок, чуть выше, о, проклятый вор, он пропустил, а вот и четыре, а теперь давай пять, славный святой Кевин, у меня самого пятерка...
Само по себе это было вполне обычным делом. Будучи один, Падин часто разговаривал сам с собой, когда бросал кости или бабки или починял сеть. Стивен не столько прислушивался к его голосу, сколько осознавал присутствие этого привычного, приятного звука, но внезапно он замер, вздрогнув и выронив лист бумаги. Он был готов поклясться, что услышал слабый детский голосок, крикнувший "Двенадцать!" или что-то очень похожее. "Двенадцать", конечно же, по-ирландски. С величайшей осторожностью он встал и приоткрыл дверь, подперев ее с обеих сторон книгами.
– Ну, как тебе не стыдно, Бригги, милая, – сказал Падин. – Нужно говорить "do dhéag". Послушай еще раз, хорошо? A haon, a do, a tri a ceathir, a cuig, a sé, a seacht, a hocht, a naoi, a deich, a haon déag, a do dhéag[36] – звучит как "йиа, йиа". Ну, давай, a haon, a do...
Тоненький голосок пропел "‘A haon, a do..." и так до "a do dheag", которое она произнесла с манстерской интонацией Падина.
– Вот золотой ягненочек, да благословят тебя Бог, Мария и Патрик, – сказал Падин, целуя ее. – А теперь давай ты бросишь обруч на четверку, и будет двенадцать, так и будет, потому что восемь плюс четыре – двенадцать во веки веков.
Звонок к обеду ударил по напряженному слуху Стивена с самой шокирующей неожиданностью, так что он чуть не подпрыгнул. Этот звук странным образом привел его в полное замешательство, и он не успел полностью прийти в себя, как коридор снаружи заскрипел под шагами Падина: он был крупным мужчиной, таким же высоким, хотя, возможно, и не таким широкоплечим, как Джек Обри; было ясно, что он несет ребенка, и они разговаривали, шепча что-то друг другу на ухо.
Обед прошел в молчании, и через некоторое время Кларисса сказала:
– Мне не следовало рассказывать вам о миссис Уильямс: у вас пропал аппетит. Но она ворвалась в комнату Бригиты, крича, что хорошая встряска излечит от такого рода болезни, и ее вопли испугали ребенка.
– Конечно, меня очень разозлило поведение этой наглой, своенравной, неуправляемой мегеры, но вы были совершенно правы, поставив меня в известность. Если бы вы этого не сделали, она, возможно, повторила бы вторжение, со всеми вытекающими последствиями; а теперь я могу с ней разобраться, – Он некоторое время помешивал вилкой вино, потом опомнился, внимательно посмотрел на вилку, вытер ее о салфетку и аккуратно положил на стол, а затем сказал: – Нет. Аппетит у меня пропал не от гнева, а от радости. Я слышал, как Бригита говорила, четко и ясно, разговаривая с Падином.
– О, как я рада. Но... – она помедлила. – Был ли в ее словах смысл?
– Несомненно.
– Я тоже слышала, как они разговаривают. И Нелли тоже. Но только когда они бывали совсем одни, – вы же знаете, они все время проводили вместе, – в сенном сарае или с курами и черной свиньей. Мы думали, что это всего лишь бессмыслица, вроде того языка, который придумывают дети.
– Они говорят на чистом ирландском.
– Ах, как я рада! – повторила Кларисса.
– Послушайте, – сказал Стивен. – я думаю, что в данный момент баланс чрезвычайно хрупок, и я не осмеливаюсь что-либо предпринимать, боюсь все испортить. Я должен поразмыслить и проконсультироваться с коллегами, которые знают гораздо больше меня: в Портсмуте есть доктор Уиллис, а еще есть известный доктор Лиенс в Барселоне. А пока, умоляю вас, не обращайте на это никакого внимания, совсем никакого. Мы должны дать цветку раскрыться, – Через некоторое время он продолжил: – Я так рад, что вы рассказали мне о той женщине. В данный момент ее невежество и грубость могут все разрушить, испортить, осквернить... Я избавлюсь от нее.
– Как же вы это сделаете? – помолчав, спросила Кларисса.
– Я пока обдумываю, каким образом поступить, – сказал Стивен, но едва сдерживаемая ярость на его бледном лице полностью исчезла, когда появились Нелли с пудингом и Падин с Бригитой. Она сидела на своем стуле с высокой подушкой и, когда Стивен положил ей кусочек крыжовенного десерта, повернула лицо к нему. Ему показалось, что он ясно увидел симпатию в ее взгляде, но не осмелился заговорить. Только
