день, и у него перед глазами возник поразительно четкий образ того, как она увлеченно рассказывает о ключицах у приматов, при этом особенно широко открыв глаза.
– Может ли быть так, что ее физическое присутствие пробудило давно дремлющие чувства в моей, как говорится, душе? – задался он вопросом. Ответ "Нет, мои мотивы совершенно чисты" пришел почти в тот же момент, когда другая часть его сознания размышляла о нежном пожатии ее руки: доброта? дружба с ее братом? определенная симпатия? – Нет, – снова ответил он. – поскольку мои мотивы совершенно чисты, она чувствует себя в полной безопасности со мной, человеком средних лет, плохо сложенным, изможденным от "желтого Джека", и может вести себя так же свободно, как со своим дедушкой или, по крайней мере, дядей. И все же, из уважения к ней и к дому губернатора, я попрошу Киллика распаковать, завить и припудрить мой лучший парик к завтрашнему визиту.
Утром, встав пораньше, он сказал:
– Я не буду бриться до тех пор, пока не закончу обход и завтрак, когда будет достаточно светло, чтобы побриться как следует.
Но когда его обход закончился, – а он был довольно долгим, с несколькими новыми случаями трудноизлечимой сыпи, которую он никогда раньше не видел, – освещение все еще было очень плохим. По пути наверх он встретил Киллика и, стараясь перекричать какой-то странный шум вокруг, попросил его позаботиться о парике и приготовить ему хорошие атласные бриджи и чистую рубашку, добавив, что собирается попросить первого лейтенанта прислать лодку до полудня.
– Ни до, ни после полудня, никак, сэр. Повис пыльный туман, на палубе почти нечем дышать, и никакие лодки никуда не поплывут. Харматтан, как его называют, настоящий африканский суховей. Не нужен вам никакой парик.
Это было правдой. И даже если бы он его надел, то его сразу сдуло бы. В тот момент, когда он поднял голову над палубой шканцев, его редкие локоны отбросило на юго-запад, и он понял, что шум, который он слышал, был звуком очень странного, чрезвычайно яростного северо-восточного ветра, горячего, необычайно иссушающего и несущего столько красно-коричневой пыли, что временами за бортом едва можно было что-либо разглядеть дальше, чем в двадцати метрах. Но и эти двадцать метров видимого моря превратились в сплошную пену на поверхности хаотических волн.
– Суховей, сэр, – сказал стоящий рядом Квадратный Джон. – Но небольшой, до завтра или до послезавтра.
– Как я надеюсь, что ты прав, – сказал Стивен. – Я особенно хочу увидеть мистера Хумузиоса, – Говоря это, он чувствовал, как красная пыль скрипит у него на зубах.
День выдался полным разочарований, и к тому же ужасно хотелось пить, но все же в нем были свои приятные моменты. Джек, который, как обычно, проводил все возможные измерения – температура на различных глубинах, соленость, влажность воздуха и так далее – для своего друга Гумбольдта[151], показал Стивену свой морской сундук, который был перенесен на палубу, чтобы столяр мог пристроить дополнительный ящик или поднос, – действительно, очень прочный сундук, который много повидал на своем веку и пережил почти все погодные условия, какие только мог предложить мир, но харматтан расколол его крышку, в которой была широкая щель от одного края до другого.
– Мы поливаем из пожарного шланга шлюпки, чтобы не треснули, – весело проревел он.
Однако Квадратный Джон оказался прав насчет продолжительности, и в четверг они увидели мир, в котором, хотя и был полон разрушений и покрыт рыжеватой пылью, слой которой в закрытых местах достигал метра, было, по крайней мере, довольно тихо, и гладко выбритого и опрятно одетого Стивена Мэтьюрина перевезли на берег по грязному, слегка волнующемуся морю. Поскольку он вез в подарок нектарниц, а вернее, их шкурки, уложенные перьями наружу, такие же красивые, как любой букет, и гораздо более долговечные, он отправился в дом губернатора в паланкине. Он собирался сообщить о своем визите, но миссис Вуд, вскрикнув, распахнула окно и окликнула его, спрашивая, как у него дела.
Она сказала, что спустится через минуту, и так и сделала, задержавшись только для того, чтобы переобуться и накинуть кашемировую шаль, которая ей удивительно шла.
– Я очень сожалею об этом отвратительном харматтане, – сказала она. – Он полностью уничтожил мой сад. Но, может быть, когда мы выпьем кофе, вы захотите взглянуть на несколько высушенных образцов и кости?
На кости действительно стоило посмотреть, они были красиво разложены и часто соединены с такой ловкостью, на которую были способны немногие.
– Когда мы были маленькими, – сказала она, и Стивен улыбнулся. – мы с Эдвардом относили летучую мышь к числу приматов. Но теперь мы знаем, что это не так.
– Я уверен, что вы правы, – сказал Стивен. – Они очень дружелюбные существа, но мне кажется, что их ближайшими родственниками являются насекомоядные.
– Вот именно! – воскликнула она. – Стоит только посмотреть на их зубы и подъязычную кость, что бы там ни говорил Линней. А приматы гораздо более интересны. Давайте сначала взглянем на них? Вон в тех выдвижных ящиках и высоком шкафу – все это приматы; давайте начнем с самых низших из них и дойдем до понго. Вот здесь, – Она открыла нижний ящик. – обыкновенный потто. Perodicticus potto.
– Ах, – сказал Стивен, осторожно взяв костяную лапку. – как я мечтал увидеть эти фаланги. Вы не помните, был ли при жизни ноготь на этом искалеченном указательном пальце?
– Нет, не было, и бедняжка, похоже, прекрасно это осознавал. Я часто видела, как он непонимающе смотрит на свою лапу.
– Он жил у вас, не так ли?
– Да. Почти полтора года, и как жаль, что его больше нет. К потто как-то необъяснимо тесно привязываешься.
Стивен довольно долго молча рассматривал кости, особенно очень любопытные передние спинные позвонки, и наконец сказал:
– Дорогая миссис Вуд, могу я попросить вас об одной любезности?
– Дорогой мистер Мэтьюрин, – ответила она, покраснев. – Вы можете меня просить, о чем угодно.
– Я тоже необъяснимо тесно привязался к одной потто, – сказал он. – Самке бесхвостого калабарского потто.
– Авантибо! – воскликнула она, оправившись от неожиданности.
Стивен поклонился.
– С тех пор как мы покинули те края, я постоянно думаю о ней. По совести говоря, я не могу увезти ее к северу от тропика; у меня не хватит решимости убить и препарировать ее; бросить ее
