как закрылись навеки…
Нам предстоит теперь дать общую характеристику Альфреда Эдмунда Брема как человека, ученого, путешественника, писателя… Несомненно, это была натура исключительно и всесторонне одаренная и в то же время исполненная большого благородства, несмотря на вспыльчивость и властность: «Каким бы спокойным и благостным ни казался он в своем счастливом семейном кругу, как бы ни была увлекательна его беседа с друзьями вечером, за стаканом пива, он мог быть резким и гневным, когда сталкивался с малодушной посредственностью» — так характеризовал его друг, известный зоолог Р. Блазиус. «Меньше всего был он „придворным“. Собственно говоря, Брем был прирожденным повелителем, недостаточно гибким в повседневной жизни; он совершенно был не способен ни к каким пустым фразам. По отношению к своим друзьям он был верен, как золото, мягок в обращении, благожелателен ко всякому и всегда готов помочь в беде».
В характере Брема было много здорового юмора, он любил веселую шутку и однажды на Лейпцигской ярмарке при всех проехался, стоя на спине гигантской черепахи.
Выше мы говорили, какое большое влияние оказала на Брема его мать, с малых лет воспитавшая в нем художественное чутье и передавшая ему свою артистическую одаренность. И конечно, знаменитый натуралист был прежде всего артистической натурой. Он обладал изумительной способностью чувствовать красоту в природе и передавать свои восприятия в ярких, красивых образах. Он глубоко понимал и чувствовал поэзию, что сказывается, между прочим, и в его привычке цитировать любимых поэтов, часто начиная новую главу повествования поэтическим эпиграфом.
Впервые выступив в печати совсем еще молодым человеком со своим «Путешествием по Северо-Восточной Африке», написанном ярко и образно, хотя и неровно, Брем постепенно выработал в себе выдающегося стилиста — настоящего художника слова, каким он показал себя в многочисленных очерках, особенно же в знаменитой «Жизни животных».
Вот эта-то яркость и художественность стиля в соединении с богатым запасом личного опыта и обширной начитанностью поставили его в ряды лучших популяризаторов науки всех времен и народов. Но этот же избыток художественного восприятия природы и богатой фантазии слишком часто заставлял его видеть вещи такими, какими он хотел их видеть, а не такими, какими они были на самом деле!
Эта особенность не позволила ему попасть в ряды ученых первого ранга, таких, как его отец.
Даже немецкие ученые, которые вообще не склонны недооценивать заслуги своих соотечественников, сплошь да рядом критикуют Брема. Даже его современник орнитолог Бернард Альтум вынужден признать, что у Брема «не недостаток любви к истине, а скорее недостаток специальных знаний, недостаточные наблюдения, предвзятость, нередко бессознательное преувеличение или вводящее в заблуждение приукрашивание наблюдаемых фактов часто их затуманивают». Историк орнитологии Эрвин Штреземан (1946), признавая Брема искусным популяризатором, подчеркивает его наивный антропоморфизм. «Для Брема, — пишет он, — птицам свойствен характер; существуют веселые, печальные, честные, вороватые, благородные и подлые, прямодушные и лукавые птицы».
Конечно, хотя Брем и опубликовал ряд специально-орнитологических работ — по воробьям, орлам и т. п., как систематик он далеко уступает своему отцу. Ему присущи недостаток критического чутья, столь необходимого для ученого, склонность порой безоговорочно верить разным фантастическим россказням «очевидцев» и выдавать их за истину. И наконец, будучи сыном истинного ученого и как будто весь свой век занимаясь наукой, Брем все же не обладал ненасытной жаждой научного исследования, столь характерной для крупных ученых, — иначе он не занимал бы должностей учителя и директора зоопарков, имея полную возможность сделаться профессиональным ученым — профессором университета или академиком, руководителем настоящих научных экспедиций.
Те же черты характера не позволяют нам причислить Брема, столь много странствовавшего по белу свету, к настоящим путешественникам-исследователям типа Ливингстона или Пржевальского. Будучи прекрасным и любознательным наблюдателем, он никогда не ставил перед собой задачу по-настоящему исследовать малоизвестную страну и ее природу, нанести на карту новые реки и горные хребты, проникнуть в никем не посещаемые районы. Его роль как путешественника была всегда пассивная: в молодости он сопутствовал барону Мюллеру, потом герцогу Кобургскому в его охотничьей экспедиции в Абиссинию, потом кронпринцу австрийскому в охотничьей поездке по Дунаю, наконец, был одним из участников головоломного, скорее туристического, чем исследовательского, пробега по Западной Сибири.
И все же заслуги Брема перед наукой колоссально велики, но это заслуги больше ее пропагандиста и энтузиаста, чем строгого исследователя. Как бы ни критиковали главный труд его жизни «Жизнь животных», это произведение сыграло огромную роль в популяризации зоологии во всем образованном мире, недаром оно повсюду выдержало по нескольку изданий. Редактированное такими крупными учеными, как Людвиг Гек, Хильцхеймер, Вернер и др., уже было свободно от ошибок и преувеличений его первоначальной редакции и доведено до уровня современной науки, но все же оно издано под маркой «Жизнь животных Брема»! Некоторые популярные книги, до сих пор идущие под этой же маркой, содержат мало что от подлинного Брема, ибо самое имя Брем стало почти нарицательным.
В послевоенные годы в Германии появилась даже популярная серия «Die Kleine Brehm Bücherei» («Маленькая библиотека Брема») под редакцией известного орнитолога Клейншмидта, содержащая книжки не только по зоологии, но и по ботанике.
Итак, Брем в полном смысле слова обессмертил свое имя, но не как ученый, а как талантливейший пропагандист и популяризатор науки — то есть в конечном итоге как литератор и художник слова, каким он и был в первую очередь.
Каково было мировоззрение Брема? Выросши в богобоязненной семье пастора, Брем в юности, несомненно, был искренне верующим христианином. Таким он оставался даже тогда, когда, вкусив в двух университетах от «древа познания», он опубликовал свое «Путешествие по Северо-Восточной Африке», где так часто фигурируют «милость и мудрость Господня» и т. д. Впоследствии, по мере расширения своего кругозора, познакомившись во время путешествий с представителями самых различных религий, Брем, конечно, далеко отошел от правоверного лютеранства, но, по-видимому, до конца своих дней оставался «свободомыслящим» деистом, как и многие ученые его времени.
Вот что он сам говорил о своем мировоззрении в застольной речи 24 ноября 1878 г. в Ольмюнце[18]: «Меня называют материалистом, меня даже ругали атеистом, меня объявили ожесточенным врагом всех священников. Это верно, что я исповедую здоровый материализм, что я высказывался в пользу него и боролся за него. Это правда, что я представляю себе божество по своему разумению, по собственному познанию и оценке. Правда, наконец, что я бросил перчатку тем, которые называют себя священниками. Однако никогда я не смешивал образа с его карикатурой, священника с попом, никогда не приписывал первому то, в чем повинен последний».
К учению Дарвина Брем относился очень осторожно и никогда полностью не принимал
