Сах-не-то ничего не знала об этом, так как она не понимала английского, и я счел за лучшее ничего об этом не говорить; но как только она увидела мужчин возле заброшенной хижины, их лошадей, привязанных неподалеку, у нее возникли подозрения.
– Несомненно, – сказала она, – у этих людей недоброе сердце; лучше поплыли дальше.
И мы поплыли. Они увидели нас и поспешили к своим лошадям; мы бросились к лодке, переплыли на северную сторону, где был фарватер, и помчались вниз по течению через пороги. Прямо под ними, на повороте, крутые склоны и высокий обрыв исключали всякую возможность того, что они могли бы последовать за нами верхом, если бы даже захотели, но больше мы их не видели. Вероятно, они были сильно напуганы. Я поднял часть паруса, и мы пролетели около четырех миль, подгоняемые сильным ветром, и, наконец, приземлились на ночь на Осетровом острове. Его широкий, песчаный берег был усеян следами, свежими и старыми, как белохвостых, так и чернохвостых оленей, и когда мы пришли, чтобы поставить палатку под прикрытием нескольких хлопковых деревьев, то повсюду в высокой траве обнаружили их следы и лежбища. Пока разгружали лодку, мимо нас проплыли двое мужчин на длинной узкой барже. Они подняли огромный квадратный парус, и судно шло со скоростью парового катера, поднимая носом волну пенящейся воды. В ответ на мое приветствие они крикнули, что плывут из форта Бентон и должны добраться до Сент-Луиса или разорятся. Они, несомненно, застряли во льду где-то в Дакотах.
Рядом со следами оленей мы заметили множество волчьих следов вдоль берега острова, и вскоре после наступления темноты, когда мы сели ужинать, группа этих животных спела нам серенаду с близлежащих холмов. Ветер стих, и их протяжные и печальные завывания наполнили тихую долину вибрирующими звуками. Это было приятно слышать, и у нас обоих возникло много воспоминаний о днях, проведенных вдоль реки и на прилегающих равнинах.
Сах-не-то потеряла ориентировку во время наших блужданий по темным холмам. Я объяснил, что мы были недалеко от устья Коровьего ручья, Среднего ручья её народа, названного так потому, что он протекает через центр ущелья между горами Медвежьей Лапы и Волчьими (Малые Скалистые), по пути на юг, к Миссури.
Упоминание об этом ручье напомнило ей о многих событиях её детства, проведённых в этой местности. Она рассказала об огромных стадах бизонов, которые когда-то паслись на близлежащих равнинах; о бесчисленных стадах вапити, оленей и антилоп у подножия гор и в долинах.
– Сколько лет назад это было, – спросила она, – когда Большеухий Белый (старый торговец по имени Апхэм) путешествовал с нами и снабжал лагерь патронами, табаком и сахаром?
Я немного подумал и ответил, что ровно двадцать четыре.
– В ту зиму, – сказала она, – мы потеряли моего двоюродного брата Мокасина из Ласки, храбрейшего, добрейшего, самого великодушного из людей. Мы долго стояли лагерем в южной части гор Медвежьей Лапы, и ежедневная охота в конце концов разогнала дичь. И вот однажды утром мой двоюродный брат объявил, что пойдет на восток, к Волчьим горам, чтобы поохотиться там несколько дней. Некоторые присоединились к нему вместе с жёнами, взяв несколько вигвамов и много вьючных лошадей, чтобы привезти мясо и шкуры. На следующий день после полудня они нашли бизонов, несколько стад, и расположились лагерем у небольшого ручья, сбегающего с гор. Несколько дней они им сопутствовал успех: охотники убивали жирных коров быстрее, чем женщины успевали с ними управляться.
Однажды вечером Мокасин из Ласки стоял перед вигвамом; солнце садилось, и перед самым заходом казалось, что оно раскололось на тысячу частей, посылая во все стороны вспышки ярких лучей.
– Это знак, – сказал он вслух, – что завтра я встречу свою смерть. Где-то на равнине, каким-то образом, я не знаю каким, но мое тело остынет до того, как солнце снова зайдёт.
Его тетя, которая была занята приготовлением ужина, услышала его слова, вышла и отругала его:
– Немедленно иди и садись, – сказала она. – Ты не имеешь права так думать; ты нездоров. Этой же ночью я приготовлю немного воды из моих трав, и ты выпьешь её.
– Мне это не нужно, – ответил он. – Я не болен. Не обращай внимания на мои слова. Я не знаю, почему я это сказал, и все же, несомненно, это признак приближающейся смерти.
– Верно, – сказала его тётя, – это знак, но почему для тебя он значит больше, чем для любого из нас, находящихся здесь, или для кого-то ещё в главном лагере? А теперь заходи и поешь.
Ранним утром следующего дня охотники снова отправились в путь и проехали немного на восток, прежде чем увидели стадо бизонов. Тогда они разделились, чтобы окружить его; Мокасин из Ласки медленно ехал впереди со своим дядей, Большим Пером, чтобы дать остальным время обойти его. Внезапно из-за холма перед ними выскочили четверо ассинибойнов и побежали к оврагу. У моего двоюродного брата была быстрая лошадь, самая резвая из всех табунов нашего народа, и он в мгновение ока настиг их. Дважды он выстрелил, и каждый раз один из врагов падал замертво. Двое других разделились, и он бросился на одного из них, не обращая внимания на пули, которые свистели рядом с ним. Внезапно ассинибойн прекратил стрелять – очевидно, все патроны у него закончились, и, отказавшись стрелять, Мокасин из Ласки поднял ружьё, как дубинку, чтобы размозжить голову врагу. Увы! В этот самый момент раздался выстрел. Ассинибойн выхватил старый пистолет, и пуля прошла навылет. В следующее мгновение он был сбит с ног ударом моего кузена, и его тень присоединилась к своим товарищам, которые шли по их унылому следу.
Большое Перо подбежал вместе с остальными.
– Я ранен, – сказал воин, – помогите мне добраться до лагеря.
Большое Перо встал сзади и поддержал его, и маленький отряд направился к лагерю. Некоторые хотели преследовать и убить оставшегося ассинибойна, но раненый запретил.
– Пусть он вернётся к своему народу, – сказал он, – и скажет им, что пиеганы убили его товарищей.
Они очень медленно приближались к лагерю, и на сердце у них было тяжело. Раненый становился всё слабее и слабее; кровь сочилась из его губ; он раскачивался взад и вперед в сильных руках своего дяди. Они добрались до глубокой ложбины и укрылись от ветра.
– Помогите мне лечь, – сказал он, – я умираю.
Они осторожно уложили его, расстелив свои одежды и одеяла, и он сказал своему дяде:
– Пожалей и позаботься о моей семье, – и испустил последний вздох. Его слова сбылись; знамение предсказало его смерть.
Я хорошо помню возвращение охотничьего отряда. Они
