всегда дома, - он кивает на кузницу: вот она, крыша, стены, горн - что ещё нужно человеку?
- Эй, не ворчи, - Данка закатывает глаза, но улыбается. - Я серьёзно. Будто меч хотят "непростого" покроя. Про Перуна и его молнии вспоминали.
Слово "молния" в кузнице ведёт себя, как кошка: сразу, тихо и уверенно, занимает тёплое место. Он коротко смотрит на пламя, на наковальню, на свои руки. Где-то в груди тянет знакомым ожиданием - не тревогой, нет, просто как перед грозой: воздух плотнеет.
- Посмотрим, - говорит он. - Если придёт - поговорим. А пока - подковы.
Данка вздыхает театрально, но отступает, забирая с собой веретено новостей: "к вечеру, княжий, молния, меч". Он возвращается к работе, и время проваливается в железо, как всегда. Это особенный провал - там нет чужих голосов, только счёт ударов и короткие, совсем внутренние молитвы: "ровно", "чисто", "не лопни".
К обеду кованые подковы лежат на столе, как четыре тёплых луны. Он проводит пальцем по краю - гладко, хорошо. Прислушивается к земле - спокойна. К огню - доволен. И себе - тоже ничего. Можно и поесть.
Дома у него просто: лавка, стол, печь, пару резных досок на стене - подарки от плотника, когда открывал кузницу. На полке - оберег, молот в миниатюре, и яблоко, свежее, чуть кисловатое - август же. Он садится на крыльцо, жуёт, смотрит, как на дороге поднимается пыль. И думает, без спешки: "Если и правда придут за мечом… Придётся снова говорить с молнией". Он умеет - не то чтобы очень любит, но умеет. Молния - штука с характером, упрямая старшая сестра его огня: "Не лезь без спроса", "не мни слова", "держи крепко, а то пожую твою рукоять и выплюну". И всё равно - красота, когда слушается.
- Радомир! - снова голос Маруны. - У нас… это… Сможешь посмотреть на плуг? Там лемех повело, как девку на танцах.
- После обеда, - отвечает он, смеётся, глотает последнюю дольку яблока, встаёт. - Приводи.
И тут, будто нарочно - чтоб не дать ему забыть Данкины новости, - к воротам подкатывает телега. Колёса не скрипят - смазаны. Лошади в шорах. На лавке - мужчина в дорожном кафтане, не богатом, но с хорошим кроем. Он слезает, смотрит пристально, как оценивают чужую работу: не придираясь, а честно.
- Радомир из рода кузнецов? - спрашивает. Голос ровный, без барства.
- Он самый, - кивает Радомир.
- Есть разговор, - мужчина коротко оглядывается на небо. В небе - нет ничего особенного, только август: синим-сине. - Нужен меч. Не простой. И срок - не долгий.
Земля под ногами чуть меняет тон - не уходит, но будто настораживается. Огонь в горне, хотя его никто не трогал, мягко шевелится. В такие мгновения Радомир чувствует: да, вот они, ступеньки. Сейчас ещё низко, но дальше будет выше, и воздух плотнее, и шаги требовательнее.
- Проходи, - говорит он спокойно. - Расскажешь. А мы послушаем. Все трое.
- Кто - "мы"? - мужчина удивляется краем глаза.
- Я, - улыбается Радомир. - И огонь. И земля.
Мужчина медлит, потом кивает, как человек, который не всё понимает, но не считает это поводом спорить. Заходит в кузницу. Внутри все снова становится спокойным, уютно-тёплым. В таких местах разговоры получаются честнее.
В кузнице, когда дверь захлопнулась за княжьим человеком, стало чуточку тише. Но это такая тишина, как перед грозой - вроде бы спокойно, а внутри уже всё перестраивается, готовясь к удару.
Радомир облокотился на верстак и разглядывал гостя, как кузнец разглядывает заготовку: неторопливо, по слоям. Мужчина был высокий, сухощавый, с узким лицом, на котором всё время что-то считалось - то ли время, то ли чужие слова, то ли свои ошибки.
- Значит, меч, - повторил Радомир, не то спрашивая, не то уточняя, чтобы слышать, как слово ложится в воздух.
- Меч, - кивнул гость. - Для князя.
Тут Радомир прищурился. Для князя - это не "для охоты" и не "чтобы повесить над дверью". Для князя - это уже либо в бой, либо в обряд. И в том, и в другом случае металл нужен не просто хороший, а такой, чтобы и боги одобрили. А боги, как известно, одобряют выборочно.
- Для боя или… для слова? - осторожно уточнил он.
Гость чуть замялся, а потом выдал:
- Для боя, но… чтобы слово было крепче боя.
Ну вот и началось. Это значит, что меч нужен не простой, а с заговором - и не простым тоже. Так, чтобы в момент, когда его поднимут, враг подумал: "Может, ну его, этот бой" - и опустил руки. А такой заговор куётся долго и не любит, когда сроки поджимают.
- И сколько у меня этого "не долгого"? - спросил Радомир.
- Семь дней.
- Семь… - он коротко хмыкнул. - Ты серьёзно?
- Если бы нет, я бы пошёл к другому.
- К другому ты бы пошёл, если бы хотел железяку, а не меч, - отрезал Радомир, а потом, чуть мягче: - Семь дней… Это не срок. Это насмешка.
Гость пожал плечами:
- Приказ есть приказ.
Внутри у Радомира огонь уже тихо ворчал, земля - молчала, но так, что понятно: "Не спеши. Сначала реши".
- Ладно, - выдохнул он. - Сроки мне не нравятся, но я хотя бы хочу знать, что за меч мы делаем. Длина, вес, баланс, для кого рука…
- Для князя, - повторил гость. - Для правой руки. Удар - быстрый, но тяжёлый. Чтобы в бою видели: это не просто оружие, это знак.
- Знак чего? - Радомир приподнял бровь.
- Перуна.
В кузнице запахло грозой, и это не образ. Где-то далеко прогремело, хотя на улице было ясно. Радомир втянул воздух, прикусил щёку изнутри.
Перун, значит. А я-то думал, август только яблоками пахнет.
- Ты понимаешь, что если вплетать Перунову силу, нужно время на разговоры с небом? - спросил он. - А не просто железо греть.
- Понимаю. Но времени нет.
- Тогда, может, и Перуна нет? - прищурился Радомир.
Гость криво усмехнулся:
- Если бы не было, меня бы сюда не послали.
Повисла пауза, в которой можно было разрубить разговор, как полено, - и отправить этого человека обратно к князю. Но Радомир стоял, смотрел на горн, и чувствовал, как где-то в глубине уже принимается решение. Потому что
