темноты торс индейца – без рубашки, в боевой раскраске, с всклокоченными волосами, который спиной вперед заваливался с лестницы. Вспышка осветила и еще кое-что, чего мы не видели – еще одну лестницу слева от меня и врага на ней, голова и плечи поднимались над краем утеса, я вскочил на ноги, а Кохена и Кукуруза каждый схватили по большому камню и сшибли его с лестницы, услышав звук падения его тела на камни внизу.
Высунувшись за край утеса, насколько мог без риска свалиться вниз, я стал стрелять вниз, вдоль лестницы, стоявшей передо мной. Вспышка первого выстрела осветила обе лестницы, усеянные апачами, и плотную их толпу, заполнившую скальную полку, и ещё множество скопившихся в линию на тропе. Они еще не опомнились от ужасного сюрприза, преподнесенного им, и застыли, как парализованные, но когда я выстрелил в третий раз, а мои товарищи стали кидать в них тяжелые камни, опомнились и с дикими криками бросились, толкая друг друга, вниз по узкой тропе – единственному для них пути отступления.
Я стал стрелять вниз, вдоль лестницы, стоявшей передо мной
Добрая Утка и Белый Орёл затянули необычную военную песню, бросая во врагов свои смертельные послания. Кохена кричал: «Апачские собаки! Ловите это! И это! И это!» А женщины – эти кроткие пожилые создания превратились в разъяренных фурий. И я тоже словно сошёл с ума, и на мгновение почувствовал себя счастливым, расплачиваясь с врагами за все те горькие дни, которые мне пришлось по их вине пережить, и за те, которые пережить придётся. Я стрелял и стрелял вниз, в мокрые блестящие тела, которые освещали вспышки выстрелов, в искаженные от страха лица, которые смотрели на меня, пока их хозяева толкали друг друга и бежали вниз по узкой крутой тропинке. Наконец курок сухо щелкнул, и я понял, что магазин моего ружья опустел. Я нащупал сумку, достал новые патроны и дрожащими пальцами сунул в приёмник три или четыре штуки, закрыл затвор и снова выстрелил, и, наконец, вспышка этого выстрела осветила только мертвых и умирающих на скальной полке и у начала тропы.
– Хватит! Куэхуа, береги еду своего ружья! – выкрикнул Добрая Утка.
– Ещё раз, чтобы увидеть, скольких мы убили! – крикнул Кохена.
– Нет! Узнаем, когда настанет день. Достаточно знать, что мы многих убили, – ответил я.
– Лестницы! Их нужно забрать, – сказала Красный Подсолнух.
Мы подбежали к ним и затащили наверх.
– А теперь нужно развести небольшой костер, – взмолилась Кукуруза. – Я так замёрзла!
Белый Орёл наощупь пробрался к тому месту, где были сложены дрова, и скоро костёр загорелся. Мы все собрались вокруг него и начали рассказывать, кто что делал и чувствовал, пока мы отбивали нападение врагов. Мы были уверены в том, что на полке осталось не меньше дюжины мёртвых или умирающих, и еще несколько человек с неё упали. Ни одной стрелы по нам не было выпущено, и мы были уверены в том, что выстрелы из моего ружья и град камней привели их в такой ужас, что они все бросились бежать по тропинке в поисках спасения. Добрая Утка сказал, что нет сомнения в том, что мое богами созданное ружьё стало для них сюрпризом и внушило им ужас. Они больше никогда не осмелятся подняться к пещере.
– Нет, пока мы живы. Они будут ждать, пока не будут уверены в том, что мы умерли от голода, а до этого недалеко, – сказал Белый Орёл.
Это замечание, совершенно верное, завершило наши разговоры. Мы улеглись вокруг гаснущего костра и попытались уснуть, прогнав неприятные мысли.
Ночь я провел в полудреме, то и дело просыпаясь. Когда настал рассвет, я увидел, что остальные тоже проснулись и не отдохнули. Мы встали, пробрались к краю утеса, осторожно высунулись и посмотрели вниз. Мы уставились друг на друга и снова посмотрели вниз: ни одного апача мы не увидели! Мертвые и раненые были убраны с полки и от начала тропы, и всё это происходило в ста футах от нас! Если бы кто-то из раненых застонал так, как я зеваю, мы бы его услышали. Какое терпение они нам показали, страдая от ран тут, на этой полке! И да, как храбры были те, кто поднялся на эту полку, полную убитых, после того, как в них стреляли из ружья, которое стреляло быстрее, чем они считают!
– Они все пропали, все, и мы никогда не узнаем, скольких мы убили! – простонал разочарованно Добрая Утка.
Потом с нижней части долины до нас донесся плач женщин, которые оплакивали своих мертвых, и Белый Орёл сказал:
– Вы слышите много голосов; это значит много мертвых!
Мы долго просидели на краю утеса, слушая, и на душе у нас была печаль. Ночные облака разошлись, выглянуло солнце, и мы задумались – сколько ещё рассветов мы увидим?
Десять человек прошли вверх через открытое место, немного спустя восемь прошли вниз.
– Они продолжают за нами следить, – сказала Кукуруза.
– Да, и после того, что мы сделали им прошлой ночью, они не перестанут следить за нами, пока нам не придет конец – от их рук или от голода, – сказала Красный Подсолнух.
– Я никогда, никогда не сдамся, – воскликнул старый Добрая Утка. – Вы, женщины, готовьте мясо на всех, несите ещё меда и хорошей воды. Мы будем есть, пить и радоваться тому, что сделали с этими собаками апачами прошлой ночью! А потом я немного посплю, я пойду в киву и попрошу богов показать нам безопасный выход отсюда! Я чувствую, что они это сделают!
Никто ничего на это не сказал. Белый Орёл вернулся к женщинам и развел для них костер, и скоро они позвали нас и предложили всем несколько кусков мяса и мёд, на который мы уже смотреть не могли. Еда, хоть и была довольно скудной, все же приободрила нас; а может быть причиной был рассказ Доброй Утки о людях, которые, будучи в положении намного хуже нашего, спаслись благодаря помощи богов.
Трапезе закончилась, мы с Кохеной заняли свой пост, остальные легли поспать и отдохнуть. Мы осмотрели лестницы, сделанные врагами; перекладины были сделаны из прямых и легких стволов осины, а ступеньки из сухого дуба, связаны они были сыромятными ремнями так прочно, что сдвинуть их было нельзя. Тем временем солнце высушило скальную полку под нами; на ее серой поверхности выделялись темные пятна и несколько белых кружков в тех местах, где в нее ударились мои пули.
Мы сели и стали наблюдать. Внизу мужчины гнали лошадей
