и поджёг с помощью своего огнива. Потом они вместе с Доброй Уткой обернули нас своими одеялами, замотав головы так, чтобы оставалась только щелочка для глаз, и, пожелав нам отваги, быстро убежали. Тогда мы взяли каждый по фляге, и, перепрыгнув через костер, стали отрывать от стен наполненные медом соты. Невзирая на дым, многие пчелы сохранили свою злость, они кружили вокруг нас и жалили в руки. Тогда мы намазали руки медом – сперва одну, потом другую, таким толстым слоем, что пчелы не могли через него ужалить. Действуя так, мы наполнили и отнесли на безопасное расстояние семь сосудов, каждый емкостью примерно в два галлона. Потом старики освободили нас от покрывал, и, счистив мед со своих изжаленных, горящих рук и отмыв их в небольшом количестве драгоценной воды, мы вернулись к краю утеса, чтобы отдохнуть.
Разделав мясо и развесив ломти на лестнице, женщины занесли сосуды с медом в тот же дом, где хранилась вода, и одну чашу принесли нам для еды. На мой вкус он был более чем хорош, потому что сладкого я не ел много месяцев. Остальные тоже ели его с удовольствием; за едой мы говорили о пчелах, о том, какое странное место для жизни они выбрали, и о том, как они лето за летом собирали мед, количество которого стало таким огромным, что в это трудно поверить, и что вся эта работа сделана впустую, потому что сами пчелы его не используют. Мы говорили и говорили, чтобы заглушить голос ужаса, поселившегося в наших сердцах, и все это время не спускали глаз с равнины внизу под нами.
Хотя мы больше не видели врагов с тех пор как те ушли в лес, мы знали, что они скрываются под прикрытием листвы, наблюдают за нами и мечтают завладеть нашими скальпами.
Наконец разговоры о пчелах закончились, и Добрая Утка сказал нам:
– Одно хорошо – это военный отряд, а они долго на одном месте не задерживаются. Я думаю, что их терпение закончится скорее, чем наши еда и вода.
– Они могут напасть на нас ночью, – сказала Кукуруза.
– Нет. Мы перетерпим их, они пойдут своим путем, а мы своим, – настаивал Добрая Утка.
– Когда они устанут нас сторожить, то притворятся, что уходят, а сами вернутся и залягут, чтобы дождаться нас, – сказал Белый Орёл.
– Все вы неправы! Смотрите туда! – крикнул вдруг Кохена, указывая вниз на долину.
Мы посмотрели и увидели длинную колонну всадников, вьючных лошадей, коней и собак, которая входила в долину снизу. Потом из леса выехали те семнадцать, что прятались там, и поехали вниз навстречу каравану.
– Они хотят встать там лагерем и следить за нами день и ночь, пока мы не помрём с голоду! – простонала Красный Подсолнух.
Никто ей не ответил; все думали так же.
Они хотят встать там лагерем и следить за нами день и ночь, пока мы не помрём с голоду!
Глава VII
Мужчины, женщины, дети – в долине было примерно четыре сотни апачей. Они поднялись немного выше по долине, потом свернули вниз к линии росших вдоль реки деревьев и стали разгружать своих лошадей и отпускать их пастись. Они развели несколько костров, бродили между ними, разговаривали, собравшись в группы – при этом громкие визгливые голоса детей достигали наших ушей. У верхнего конца растянувшегося лагеря среди росших вдоль реки деревьев был разрыв; мы увидели, как несколько мужчин пересекли его – это была первая смена тех, кто должен был нас караулить. Чуть позже Красный Подсолнух с дрожью в голосе сказала:
– Все время они будут в лесу под нами, и будут жестокими глазами следить за нами! Я их ненавижу!
Она снова задрожала и ушла вглубь пещеры.
– Я не понимаю, как в окружении апачей, навахов и ютов, которые рыщут вокруг, наши древние предки смогли построить эти дома и выжить, – сказал я.
– У них всегда был годовой запас продуктов и много воды в особых сосудах. Так что в этих домах они были в безопасности, – объяснил Добрая Утка.
– Но если враги разбивали лагерь рядом с ними…
– Нет; рано или поздно они уничтожат дичь в окрестностях и должны будут уйти.
– Наши враги легко могли бы разделаться с хопиту, со всеми семью селениями, – сказал я.
– Да? И как же? – спросил Белый Орел.
– Прибыть в большом количестве и уничтожить наши кукурузные посевы в одно лето, а потом в следующее; нам пришлось бы покинуть это поселение, и они, загнав нас в пустыню, покончили бы с нами.
– Да, они бы смогли, но не сделают этого: им не хватить терпения! Они слишком ленивы, чтобы оставлять тех, кто будет за нами следить, и кормить их! -ответил Добрая Утка.
– Но, зная, что мы не можем долго здесь оставаться, они попытаются покончить с нами, эти апачи внизу! – произнес Кохена, и никто ему не ответил.
Настала ночь. Все мы долго сидели, глядя на костры вражеского лагеря и тропу, ведущую к нам по утесу. Потом, когда огни погасли, мы с Доброй Уткой остались на часах, остальные легли спать. В полночь нас сменили Белый Орёл и Кохена, которые должны были оставаться на посту до рассвета. Они сказали, что заметили, как вскоре после рассвета семеро врагов проползли через прогалину среди деревьев и чуть позже ещё двое пересекли её, поднимаясь вверх. Эти двое, вне всякого сомнения, были под нами, в пределах выстрела из моего ружья, но мы, как ни вглядывались в густые заросли кустов и деревьев, не могли их разглядеть.
На завтрак мы ели только мёд; он пошел уже не так хорошо, и мы не могли съесть его столько, как накануне. Потянулся день, и перед полуднем я начал осознавать, какие ужасные дни нам предстоят – прятаться в пещере, словно крысы в норах, ожидая голодной смерти, если только мы быстро не найдем другого способа с этим покончить. Никакого выхода я не видел, хотя сотни раз за день разглядывал кровлю пещеры, до которой было не больше тридцати футов от плоской вершины утеса. Местами на ней были трещины; одна большая трещина была в пределах досягаемости со второго этажа дома в задней части пещеры, трещина эта проходила в рыхлой растрескавшейся породе, которую можно было бы обрушить с помощью ломика. Если бы только он у меня был! Мне оставалось только посмеяться над своими несбыточными желаниями.
В полдень мы увидели, как мужчины ходят туда-сюда
