говорить, меня трясло. Бабушка посмотрела на меня и улыбнулась. Белый торговец за стойкой тоже смотрел на меня и улыбался. Я взял ружьё и все что к нему прилагалось, женщины взяли все остальное. Мы вышли наружу, нагрузили лошадей и отправились домой – бабушка в свой вигвам, мы с мамой в свой. Мы вошли внутрь, и мама разложила перед отцом вещи, купленные для него: большой запас табака, три одеяла и большой нож.
Он увидел ружье в моих руках и сердито сказал ей:
– Я же говорил тебе, что у меня никогда не будет ружья!
– У тебя его не будет; это ружьё твоего сына, – ответила она.
Он улыбнулся.
– Хорошо! Я рад, что ты купила ему ружьё. Но что ты купила для себя и своей матери?
– Для нее – два одеяла, синюю и красную ткань на два платья и красную краску.
– А себе?
– Ничего.
– Никогда еще не было женщины, более доброй и щедрой, чем ты! – воскликнул он.
И, подняв одеяла, он положил их на ее край лежанки и добавил:
– Они твои, все твои. Ни одного из них я носить не стану.
И мама всхлипнула – она была счастлива.
Потом, когда я оседлал двух хороших лошадей и мы с отцом направились по равнине на север, он научил меня, как заряжать ружьё, целиться и стрелять, и очень хвалил меня, когда я спугнул стадо антилоп и подстрелил одну из них. И потом, когда мы возвращались домой со шкурой и мясом, он несколько раз говорил мне, что я никогда не должен забывать о том, как добра моя мать, которая подарила мне ружьё, и что я всегда должен делать всё, чтобы она была счастлива.
Следующим вечером, как я помню, он сказал моей маме:
– Я думаю, что твоя мать шьет себе платья из красной и синей ткани, которую ты ей купила?
– Сшила одно, из красной ткани, и сейчас украшает его лосиными зубами[1], ответила она.
– Ах! Красивое это будет платье. Хотел бы я посмотреть, как она в нём выглядит!
– Ты просто стыд потерял! Хочешь увидеть свою тещу…
– Да я не об этом. Я просто говорю, что красное платье, украшенное лосиными зубами, должно быть очень красивым, – быстро ответил он.
Всё же мысли о платье его не покидали, потому что в течение нескольких следующих дней он часто говорил о нем, спрашивал, сколько рядов бусин из лосиных зубов будет на платье и будут ли они на рукавах тоже.
– Да ты просто смешон! Почему тебя так интересует, как сшито женское платье? – наконец воскликнула мать. – Ладно, если тебе это так интересно, на каждом рукаве будет по четыре ряда бусин.
Наконец, однажды вечером она сказала, что платье готово и моя бабушка носит его.
– Ах! – воскликнул отец; он долго смотрел на огонь в нашем очаге, а потом, завернувшись в кожаную накидку, вышел в ночь.
Мама подбросила дров в костер; мы немного поговорили, потом она снова подбросила дров, чтобы в вигваме было светло и уютно, когда вернётся отец. Но он всё не приходил, а у нас стали слипаться глаза, и мы легли спать.
На рассвете мама подошла к моей лежанке и разбудила меня, крича:
– Твой отец не вернулся! Я очень волнуюсь. Мы должны узнать, где он; может, кто-нибудь знает, куда он ушел и зачем.
Я торопливо набросил одежду и завязывал мокасины, когда вошел отец. и, не сказав нам ни слова, пересек вигвам и сел на свою лежанку. Он выглядел очень печальным; его волосы, всегда аккуратно расчесанные, были растрепаны. Он ничего не ответил, когда мама сказала ему, как она волновалась из-за того, что его всю ночь не было дома, и спросила его, куда он уходил. Она быстро развела огонь, поставила перед ним чашу с водой и стала готовить завтрак. Он, словно во сне, уставился на чашу с водой, потом вымыл лицо и руки и причесался. Потом снова уставился в огонь усталым и беспокойным взглядом.
Когда он отказался от чаши с прекрасно приготовленным мясом, которую поставила перед ним мама, она спросила его:
– Много Лебедей! Муж мой! Почему ты так печален, так обеспокоен?
– Я совершил нечто ужасное! Не спрашивай меня об этом! Мне очень, очень стыдно за себя! – ответил он и больше ничего не сказал.
Потом, когда солнце было уже высоко, он взял чехол с луком и стрелами и веревку и сказал, что пойдет собрать лошадей и отвести их на водопой. Когда я приготовился идти с ним, он мне велел оставаться с мамой и сказал, что весь день его не будет.
Через некоторое время мы с мамой вышли к краю лагеря и оттуда смотрели, как он гонит наш табун к воде. Вернув их на пастбище, он направился к северному краю долины, спешился и сел на землю; хотя лица его мы видеть не могли, мы все же знали, что ему не дает покоя то, что он сделал этой ночью.
Раз за разом в течение этого дня, когда мы смотрели на него, продолжавшего сидеть на том же месте, мама говорила мне:
– Твой отец – настоящий мужчина. Он никогда никого не обидит. Я уверена, что он волнуется из-за чего-то, что не имеет большого значения.
Он оставался там, на краю долины, весь день, без еды и воды, пока солнце не спустилось к горам, а потом, спустившись, он привёл наших лучших охотничьих лошадей, и я помог ему привязать их около вигвама. Он был так же печален и молчалив, но все же съел немного мяса, выпил воды, набил и выкурил трубку.
Наконец он сказал нам:
– Моя женщина, мой сын, этим вечером упакуйте все наши вещи, потому что завтра мы покидаем лагерь.
– Зачем? Куда мы пойдем? – спросила мама.
– Я не стану объяснять. Я просто говорю, что завтра мы покидаем этот лагерь, – кратко ответил он.
Он был так печален, так необычно говорил с нами, что мы не решались задавать ему вопросы. Моя мама достала свои многочисленные парфлеши, и я стал помогать ей укладывать наши пожитки.
Утром, когда я привел наших лошадей и мы стали седлать и навьючивать их, вокруг собрались люди и стали спрашивать нас, куда мы идем и почему покидаем лагерь. Мы с мамой не могли ответить на эти вопросы, а отец сказал им только:
– Мы на время уходим на юг. У меня на это есть причины.
– Но это очень опасно. Равнины полны вражескими военными отрядами, – сказал вождь
