чем я потом сильно пожалел, поскольку он отдал волка в зоопарк Сент-Луиса, и там, не выдержав неволи и, несомненно, тоской по мне, он скоро умер.
У нас дома, в форте Конрад на реке Мараис, мой друг Хвостовые Перья, Переходящие Холм, однажды дал мне бобрёнка, которого родила бобриха, пойманная им в ловушку. Он был совсем ещё молодой, примерно пяти фунтов весом, но уже достаточно взрослый, чтобы обойтись без материнского молока. Пол в моей хижине был из утоптанной земли. Я вырыл в ней углубление, поставил туда корыто и наполнил его водой, чтобы бобер мог в ней плавать и пить её, и каждый день приносил ему связку ивовых прутьев, чтобы он мог обгладывать их кору – это их любимое лакомство. Цит-стаки (животное, грызущее деревья), как называют бобров индейцы, скоро подружился со мной и, ковыляя, приходил ко мне, когда я его звал. И как он любил, когда я чесал ему голову и живот! Он всегда вёл себя очень спокойно и никогда не издавал никаких звуков, пока я его не позову. Когда он окончательно привык ко мне, я часто носил его к реке, разрешал ему плавать, что доставляло ему огромное удовольствие, и он всегда возвращался ко мне по моему зову.
Внутренняя сторона нашей кровати была прибита к стене комнаты, её внешнюю сторону подпирали два тонких столбика из хлопкового дерева. Когда однажды вечером мы ложились спать, жена обратила мое внимание на одну из подпорок; примерно в середине она была немного подгрызена бобром.
– Для него дерево слишком сухое; он не будет больше тут грызть, – сказал я.
Но ближе к утру койка с громким треском наклонилась и сбросила нас на пол. Жена закричала:
– Это враги! Защити меня!
Я наощупь нашел свечу и зажёг её. Показав на бобра, плавающего в своем корыте и уставившегося на нас своими глазами-бусинками, я сказал:
– Вот твой военный отряд!
Он подгрыз главную опору койки и другая, более слабая, не выдержала, и койка наклонилась под углом в сорок пять градусов. Пришлось мне сделать новые подпорки из кусков трубы для дымохода.
Я потерял Цит-стаки, когда ему был год. Я отнес его на реку поплавать, когда на берег прибежало несколько индейских детей, которые бегали и вопили, и этим испугали его. Он нырнул, показался на поверхности в быстрине ниже по течению, снова нырнул, и это был последний раз, когда я его видел.
Когда бизонов истребили, и мой друг Кипп продал форт Конрад и права на прилегающую к нему землю Джеймсу Макдевитту, мы перебрались в резервацию черноногих, где у него уже был свой магазин. Там, на реке Двух Магических Хижин, я стал заниматься скотоводством, но на западе от моего ранчо возвышались хребты Скалистых Гор – та их часть, которая позднее стала национальным парком Глейсир. Эти вздымающиеся вершины, поросшие лесом склоны и долины, изобилующие дичью, неодолимо влекли меня. Свою хижину я построил рядом с верхним озером Святой Марии, приобрел лодку и вместе с женой и моими индейскими друзьями мы проводили там много времени, вместо того чтобы заниматься стадом.
Однажды утром в конце мая 1889 года мы с моим другом по имени Вождь Птиц с ружьями и удочками отправились, чтоб провести день на верхнем озере. Приблизившись к горе Красного Орла, мы обнаружили там стадо козлов, взрослых и молодых, однолеток и двухлеток, пасущихся на узком склоне вдоль берега озера. Примерно в пятидесяти ярдах к северу от стада паслась коза с козлёнком. Нас никто не заметил, пока мы не подошли так близко, что могли увидеть их глаза; тогда они внезапно обернулись и помчались вниз по склону со скоростью, которую могут развить только представители их вида. Мой друг взволновано сказал:
– Апикуни! Она убежала одна! Она оставила козленка! Спрятала его! Он лежит там, укрывшись среди больших камней!
– Ты в этом уверен? – спросил я.
– Уверен. мои глаза не лгут!
Это меня заинтересовало. Я видел, как самки антилоп и оленей, будучи напуганными, прятали своих детенышей, заставляя их лежать неподвижно, а сами убегали; почему бы и козам не поступать таким же образом? Я поспешно подгреб к берегу, и мы выпрыгнули из лодки, быстро поднялись по склону и скоро наткнулись на малыша, свернувшегося клубком в углублении между двумя валунами. Он не сопротивлялся, когда я его поднимал, и попробовал сосать мой палец, когда я сунул его ему в рот. Вождь Птица сказал:
– У нас нет молока, чтобы выкормить его, оставь его здесь.
– Увидишь, всё будет хорошо, – ответил я, чем весьма его озадачил.
Вернувшись в хижину, я отнес козленка в конюшню. У одной из кобыл был жеребёнок, которого она родила неделю назад, я приложил козленка к её соскам, и скоро он напился. После этого я кормил его таким же образом каждый день, утром и вечером, и скоро он стал считать своей матерью меня, а не кобылу, и далеко от меня не отходил. Каждое утро на рассвете он подходил к моей кровати и, бодая меня своей маленькой головой, заставлял меня встать и накормить его завтраком. Из всех животных, которых я знал, этот козлёнок был самым проворным и игривым. У него была одна любимая игра. Стоя на земле, он вдруг высоко подпрыгивал и, уже падая, резко поворачивался в воздухе, так что приземлившись, он уже смотрел в противоположную сторону. Увы! Когда ему было всего несколько месяцев, он внезапно заболел и скончался, и вскрытие показало, что он съел ядовитое растение – все его внутренности были в крови. Я аккуратно снял с него шкуру и отослал её в Смитсонианский музей, и там он до сих пор стоит, словно живой.
Вы когда-либо слышали о ручном скунсе? Вскоре после того, как мой покойный друг Джозеф Кипп построил форт Противостояние на реке Живота в 1871 году, он поймал молодого скунса, засунул его в голенище сапога и удалил ему железы с вонючей жидкостью. Скоро он вырос, стал большим и совершенно ручным, и при этом прекрасно ловил мышей. Кровать Киппа была и его кроватью, а его охотничьими угодьями стал склад, соединяющийся с торговой комнатой, в которой хранились бизоньи шкуры и другие меха, купленные у индейцев. Время от времени он выходил из склада, пугая индейцев, которые не знали, что он домашний и не может пустить вонючую струю, и они начинали кричать: «Апикайю! Нуван!» (Осторожно! Белые полосы!) и, отталкивая друг друга, пытались выбежать из комнаты. Когда индейцы приезжали, чтобы торговать, их собаки собирались
