в этот шаг всё достоинство сразу трёх поколений круга. Девушка ступила следом. Невеста была укрыта платком так, что лица видно не было. Так положено, это дома она свободно жила, а тут никто не должен ее видеть. Чужой взгляд бывает очень колючим, горечь принести. Только под крышей, где нет чужих, этот платок снимется. Девушку завели в дом и поставили по центру. Она стояла молча. Пальцы только чуть подрагивали от волнения. Но ни одного лишнего движения себе не позволяла. С нее сняли платок. Старшие довольно заулыбались, хороша девка то. Но она так молчала, не поднимая глаз. Не время сейчас говорить девице, судьба которой решается родом.
Радомир шёл от кузницы к дому, не торопясь и не замедляясь. Просто шаг за шагом, как к последнему удару по заготовке, от которого зависит, треснет ли металл. Он коротко кивнул Грозе, которая стояла с задумчивым видом и терла нос. Впрочем они с Милашем на улице не остались, зашли в дом следом за Радомиром.
Он ещё не видел гостей, но уже понимал, что идет на бой. Духовный бой. Потому что никак не мог принять невесту, что ему выбрали. Но как это сделать? "Если что, - подумал он, - скажу “нет”. Я могу сказать “нет”. Я не мальчик. Я уже однажды выбрал, каким будет меч для князя, и готов был отвечать. Сумею и тут".
Он поднялся на крылцо, прошел в дом, поднял взгляд - и на мгновение забыл, как дышать…
Глава 21. Суженая под знаком дуба
Радомир поднял взгляд - и мир на мгновение действительно остановился.
На пороге двора, рядом с какой-то женщиной и невысоким лесным мужиком, стояла Мирослава.
В дорожной одежде, с привычной косой, перевитой травинками, чуть уставшая - но живая-живая. Та самая, с которой он ходил к князю, к волкам, к лешему. Та, с которой он мысленно уже попрощался - "чтобы не мешать её жизни". И вдруг обнаружил: жизнь, похоже, решила сама прийти к нему во двор, встать ровно на пороге - и смотреть ему в глаза так, будто спорить с этим взглядом бесполезно.
Мирослава в это мгновение тоже подняла глаза и ахнула. Он….
В чистой рубахе, без фартука, но всё равно с этим ощущением огня вокруг - не жаром, а внутренним светом, который у него проявлялся даже тогда, когда он молчал.
Он смотрел так, будто земля у него под ногами на миг стала то ли слишком твёрдой, то ли наоборот - провалилась.
Не чужой "ремесленный", не абстрактный "приличный мужчина", а тот, которого она упорно выталкивала из мыслей, чтобы не мешал кругу строить мосты - и чтобы самой не пришлось признавать: мосты можно строить сколько угодно, но сердце всё равно выбирает тропу, по которой уже ходило.
Сначала они замерли - как звери в лесу, когда ветка хрустнула.
Радомир поймал себя на том, что держит дыхание, будто сейчас надо будет оправдываться: "я не… это не… мы не…"
Мирослава на секунду сжала пальцы на ремне дорожной сумки - не от страха, нет. Скорее от того, что мир вдруг стал смешным. Неожиданно смешным.
И первым дрогнул уголок её губ.
Только уголок. Почти незаметно.
Как искра, которую никто не видел - кроме него.
Радомир это заметил. И - как назло - ответил тем же.
Тоже уголком. Тоже осторожно.
Будто проверял: "ты правда сейчас…?"
Тётка ещё что-то говорила - про приданое, про сроки, про "чтобы по уму, не как у людей", - но слова будто проваливались в снег. Лесной мужик кивал, прикидывал что-то своё, и оба они не понимали одного простого факта: эти двое уже не слушали.
Они смотрели друг на друга - и в этом взгляде всплывали их ночные тропы, тёплый дым у костра, как Мирослава ругалась на упрямые узлы, а Радомир молчал и делал вид, что не улыбается. Как он однажды закрыл её плечи своим плащом, будто это ничего не значит. Как она однажды сказала "не лезь, обожжёшься", а сама смотрела так, будто уже горит.
И вот теперь выясняется, что родня… родня официально решила: "да, пусть горят".
Смешно.
До глупости смешно.
Сначала Мирослава тихо выдохнула - и это стало звуком, который Радомир узнал сразу: так она пыталась удержать смех, когда в лесу случалась какая-то нелепость.
Радомир не выдержал.
Улыбка у него развернулась шире, будто кто-то внутри отпустил клещи.
Мирослава увидела это - и улыбка у неё тоже распахнулась, уже без стеснения, без "надо держаться".
Молчание повисло густое. Такое, что хоть ложкой мешай.
Прорезал это молчание вопль Милаша:
-Гроза, смотри! Это же она! Наша Мирослава! Наша!
Этот вопль вывел из ступора всех окружающих. Радомир посмотрел вокруг. Много людей, все чего-то ждут, вон несколько часов разговоры разговаривали, как положено по традициям. А им с Мирославой нужно самим поговорить, без их выплясываний. Не долго думая, кузнец схватил девушку за руку, глянул ей в глаза, получил в ответ легкую улыбку и согласие. После этого быстро подхватил на руки и бросился прочь из дома и со двора.
Родня с обеих сторон переполошилась: Как? Традиции не соблюдены! Как посмел? Она у нас не гулящая! Но согласилась бы! Догнать, развести по сторонам.
Но, до того, как первый человек достиг порога дома, там оказалась Гроза. Она успела перекинуться в белоснежную волчицу и перекрыла всем путь. Она не рычала, не скалилась, а встала уверенно преграждая дорогу. Чтобы каждый понял, не пустит. Ни за что не пустит. Родичи Радомира знали, что девочка оборотень. Нескроешь такое живя под одной крышей, не все навыки обычного человека оборотень еще освоила. А родичи Мирославы в принципе относились к оборотням, как с злым, но живым существам, которых лес носит. Визгов страха не было ни с одной из сторон. К тому же, через несколько секунд между Грозой и людьми стоял Милаш… Нет, сейчас это был не Милаш, не маленький мальчик, который камнями в лягушек кидался. Сейчас между волчицей и людьми стоял Владислав. С неожиданно уверенным взглядом и серьезным лицом на полудетском еще лице:
-Не трогайте их. Они сами разберутся со всем. Уже много дорог вместе прошли. И дальше пойдут вместе.
Гроза провела когтями по полу, оставляя царапины, подтверждая серьезность сказанного. Потом она от Доброславы получит нагоняй за то, что пол испортила, будет сама скаблить доски до прежнего. Но сейчас девочке было не до подобных мелочей. Нельзя пустить
