Так рассказывал Комаров новому замполиту о крае, двигаясь пешком через аэродром к стоянке вертолетов.
– Люблю эту землю. Здесь я воевал в Отечественную. В одном полку с Небольсиным33. Здесь похоронил жену, остались с сыном вдвоем. Он уже в армии побывал. Сейчас шофером на штабном «газике» работает. – Комаров вздохнул и, помолчав, заговорил о другом: – Народ тут чудесный, Владимир Максимович. Если станет трудно, прихватит циклон или забарахлит движок – ищите саами. Если в тундре глаз зацепится за стадо оленей – там саами. Увидите лодку на реке – это саами. В море они тоже удачливые рыбаки. Саами всегда помогут в трудную минуту.
Комаров пососал мундштук потухшей трубки, остановился, выбил о каблук пепел из чубука.
– Сейчас май, теплеет, расцветает тундра, через день-два болота – поднимут пары. Комарьё разлетится по краю. Нагрянут птицы, будут пикировать на болото. К чему говорю? Бойтесь птиц! Попадет в винт – неприятности! – Комаров показал рукой на вертолет. – Пришли. Будем летать на этом.. Обслуживает авиатехник Галыга… Где Степан? – крикнул он механику другой машины.
– А парашюты в машине или привезут? – спросил Донсков.
– Э, дорогой замполит, вы не в армии, – засмеялся Комаров. – Почти полсотни лет гражданские летчики работают без парашютов. Пассажиры у нас разные: грудные летают, старые. Инвалиды попадаются. Разве они могут воспользоваться парашютом? Чтобы пилоты боролись за них до конца, даже в самой трагической ситуации, парашютные гнезда на сиденьях закрыты мягкими подушками.
– Это я знаю, Михаил Михайлович, но ведь ОСА не обычное транспортное подразделение?
– Ничего, перебиваемся без зонтиков и мы… Почему не идёт Степан? – крикнул Комаров повторно. – Где он?
– Как всегда, товарищ командир, посвистывает Степан. Музыкальный дядя!
Комаров быстро направился к аэродромному домику, Донсков за ним. На короткой лавке, свесив ноги, лежал маленький человек в грязной брезентовой робе. Темное, заросшее щетиной худое лицо наполовину закрывала мятая кепка, руки под головой. Храпел с присвистом. Комнатку заполнял запах водочного перегара. Около лавки съежился пушистый коричневый щенок и, скосив глаза-бусинки, тонко поскуливал.
– Тренировку придется отменить. Обратно прогуляемся через лес. Двинулись, Владимир Максимович.
Неширокая тропинка, устланная многолетним ржаво-бурым мхом, мягко гасила шаги. Резко пахло подсыхающим торфом и багульником. Комаров сломав ветку карликовой березы, отгонял ею мошек.
– Жаль Галыгу, – заговорил он, – толковый техник, добрейший человек. Бортмехаником на «Бостоне» прошел всю войну, горел, прыгал на парашюте с подбитой машины.
– С фронта начал употреблять?
– Галыга отдавал друзьям свои боевые сто грамм, когда без водки трудно было даже согреться. Сейчас пьет без меры и оглядки. Жена с ребятишками ушла от него. Охромел душой. Душа проходит как раз по вашему ведомству, Владимир Максимович. Не так ли?
– Не оттого ли таков сказ, что штаб вы в церкви расположили?
– К сведению: дом, построенный для штаба, я отдал под квартиры. При поддержке месткома, то есть Ожникова Ефима Григорьевича. Ба! Да вот и он!
Навстречу по тропинке шел Ожников с большой собакой на поводке.
– Галыга опять сорвал полет, Григорыч! – вместо приветствия сказал Комаров. – Снова простим? Ведь это выходит за всякие рамки.
Они разговаривали, а Донсков следил за зверем на поводке. Таких он не видел. Жестко и настороженно смотрело на него необычайное животное темно-песочного цвета, с почти черной клинистой головой. Над затупленным носом черные злые глаза. Напряженные задние лапы подрагивали.
Ожников заметил волнение животного и мягко сказал:
– Ахма, это свой! Свой это, понимаешь?
Густая блестящая шерсть на загривке Ахмы улеглась, повис пушистый хвост. Ожников ласково шлепнул ее по гладкому боку. Она неуклюже отковыляла в сторону, освободив тропинку.
– Где он выкопал такую образину? – почему-то шепотом спросил Донсков, когда они с Комаровым пошли дальше. – Ну и помесь медведя с хорьком!
– Росомаха, – огорошил его Комаров. – Я взял ее в тундре.
– Вы?
– Маленький был, граммов на сто, желтенький комочек шерсти с темной мордочкой и лапками. Мать, спасаясь, бросила детенышей, но далеко не ушла, и использована на подкладку моей куртки. Вы охотник?
– С ружьем побродить люблю.
– Так знайте, росомаха – ценный приз. Ее трудно добыть. Умный и осторожный хищник. Финны зовут ее «ахма», то есть «жадная», «ненасытная». Она невесомо бегает через болото, в котором утонет всякий преследователь, даже по тонкому льду движется поразительно уверенно. Живет в одиночку. Если судить по силе – медведь! А ведь относится к злобному семейству куниц! Ожников выпросил её у меня…
– И выкормил такое страшилище?
– Из соски. Я бы не отдал, но от него запах пакостный. Мех плотный. Вы заметили, как от Григорыча разит одеколоном? Только этим и спасается.
– Хоть и приручена, но…
– В характере любого домашнего животного что-то остается от его дикого предка, – задумчиво произнес Комаров и, заложив руки за спину, ссутулясь, ускорил шаги.
* * *
Ожников растолкал Галыгу, приподнял за борт куртки й посадил. Тот пучил заспанные глаза, растирал на подбородке слюну, но не мог понять, кто перед ним, зачем разбудил.
– Опять нализался, Степан! Ну, сколько можно? Чучело из себя делаешь! Иди домой, Степан, иди. На вот, выпей водички.
Только сейчас Галыга уразумел, кто перед ним. Он прижал к груди скрюченные пальцы, потряс ими, выбив из рук Ожникова кружку с водой, закричал с тоской в голосе:
– Отстань, Григорыч! Последний раз тебе говорю, не мучь, отстань! Сволочь я! Отстань, прошу по-хорошему! – Пальцы, прижатые к груди, крупно тряслись.
– Успокойся, Степан. Зачем истерика?
– Покоя нет, Григорыч! Знаю я… и про командира.
– Замолчи! – Длинный нос Ожникова мгновенно покрылся багровыми пятнами. – Сейчас же домой и спать! Марш! А завтра поговорим… Ну!
Галыга хлюпнул носом, медленно присел на корточки, взял скулившего щенка, прижал к себе. Поднялся с трудом, неверным движением открыл дверь и побрел через аэродром к городку, уткнувшись лицом в мягкую шерсть кутенка.
Отвязав от дверной скобы поводок росомахи, Ожников пошел за ним.
Росомаха ковыляла ровно, не металась в стороны, не дергалась. Галыга покорно брел впереди, и мысли Ожникова потекли спокойнее. «Сдвиг на почве алкоголя. Белая горячка. Лезут к нему черти изо всех углов».
Повелительно взмахнув рукой, Ожников остановил «газик», мчавшийся к стоянке вертолетов.
