Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 167
Вот еще вестник – инок от Симонова монастыря, въехал в Кремль у Боравинской стрельницы, спешился и на стену взбежал. Увидев Софью Витовтовну и Юрия, поклонился им земно, по-монастырски, и сказал:
– Будь здрава, государыня! Игумен наш повестует тобе: «Видел аз, отступили татарове от града в страхе и трепете, яко от грозного воинства. Чудо велико сотворил Господь чудотворцев московских молением…»
– Чудо, чудо! – заговорили кругом, но голоса людские утонули в звоне церковном.
Звонили во все колокола радостным звоном храмы кремлевские.
Оба государя – Василий Васильевич и Иван Васильевич, выехав из Москвы, ночевали в селе Озерецком,[122] а оттуда направились к Волге, вниз по течению реки Дубны.
В тот день, когда воины московских государей переправлялись от устья Дубны за Волгу, пригнали вестники от Софьи Витовтовны. Государи сидели в избе за трапезой. Оба они ели молча, в тоске и унынии. Хотя и много пристало к ним и конных и пеших воинов, тревога не оставляла их: за Москву боялись они.
– Батюшка, – тихо спросил Иван, – дородны ли стены-то кремлевские?
– Сам знаешь, – с тоской ответил Василий Васильевич, – прадед твой, Димитрий Иванович, еще строил. Хошь и каменные они, а за иные места страх у меня. Не успел яз с усобицей обновить все, где надобно…
– Батюшка, – перебил отца Иван, – а какие силы у сих скорых татар?
– Есть у них, Иване, пушки и пищали. С собой они возят и обоз с зельем[123] и ядрами для огненной стрельбы…
– А пороки есть?
– Пороки? Их не возят, их на месте рубят. Они их изделают, ежели долго у Москвы будут. Сего яз страшусь. Может к ним и Шемяка прийти. Мыслю, они – ордынцы Седи-Ахматовы – пришли не без подзойства князя Димитрия и новгородцев, ворогов наших…
– И стены могут пробить? – с тревогой спросил Иван.
Василий Васильевич, подумав, сказал:
– Воеводы-то наши знают, где стены слабы. Они щиты подведут, бревнами укрепят, земляной вал насыплют рядом.
– Государи, вестники из Москвы! – вскричал, вбегая в горницу, Васюк. – Вот они, государи!
– Будьте здравы, государи! – радостно заговорил вестник и сразу сказал: – Повестует государыня Софья Витовтовна: «Чудом Божиим бежали от Москвы ночесь татары, побросав всю добычу. В страхе и трепете в Поле к собе бежали безбожные сыроядцы».
Ожил сидевший в окаменении Василий Васильевич, заплакал и закрестился. Иван же стоял неподвижно, с лица его медленно сходила бледность, и румянец загорался на щеках. И верилось и не верилось ему, что вот страхи и гроза татарская уже кончились, но, словно от страшного сна, он сразу проснуться не может.
Радостные и счастливые государи и воины их день и ночь скакали в Москву, останавливаясь только для трапезы и краткого сна. Прибыв в Кремль, Василий Васильевич, не заходя в хоромы свои, направился вместе с Иваном в церковь, где горячо молился пред образом Христа, восклицая:
– Благодарю Тя, Господи, яко не предал еси стадо Свое православных христиан татарам окаянным!
Отслужив молебен, принял он благословение от владыки Иона и вышел из храма. Здесь Иван увидел бабку и Юрия. В радости все обнимали и целовали друг друга. Потом Василий Васильевич с матерью своей и обоими сыновьями пошел по всем соборным церквам, где присоединялись к ним князья, бояре и воеводы.
Проходя из храма в храм по площадям и улицам, выкликал Василий Васильевич громко звучным своим голосом, обращаясь к народу:
– Сия мука на вас грехов моих ради, но вы не унывайте, ставьте хоромы на дворах своих, а яз рад жаловать вас из лесов своих и казны и льготу дать.
За трапезой у государя было весьма весело, и стол был уставлен весь винами, медами и водками, и всякой еды в изобилии было. Подавалось все на серебре и золоте – это уж Софья Витовтовна распорядилась.
Рассказывали за обедом подробно, как в осаде сидели, как татар отбивали, как от жара изнемогали, когда посад горел, а в Кремле дымились и загорались деревянные крыши хором и церквей, и про страх и плач народный сказывали, и про крестный ход по стенам клира церковного с митрополитом, Софьей Витовтовной и Юрием.
Василий Васильевич, растроганный до слез, дивился мужеству престарелой матери и юного Юрия. Но более всего поражало его чудо непонятное, вызвавшее бегство татар.
Все это волновало обоих государей. Василий Васильевич плакал, умилялся, молился и обо всем подробно расспрашивал. Иван же сидел молча. Он никак понять не мог, почему же татары бежали в испуге, бросив не только пушки, но и весь полон свой с людьми и всяким добром. Непонятны были ему и обиды боярам и купцам от сирот и черных людей. Помнил он смуту московскую, когда бояр вязали и били, но то было понятно. Бояре и все из княжого семейства тогда бежали, оставляя град и всех людей на произвол судьбы… Ныне же никто не бежал, а даже престарелая княгиня шла по стенам с крестным ходом, не страшась ни огня, ни жара, ни стрел татарских.
Но бояре сидели хмурые и жаловались на обиды и разбойничанье сирот. Более всех негодовал боярин Семен Иванович.
– Всем нам беда пришла единая, – возмущался он, – а сироты, как и татары поганые, жгут наши нивы, которые жать уж начали. Жгут и сжатый хлеб в скирдах и на овинах у нас в подмосковных. Так же чинили они убытки гостям и боярам, грабили хлеб и жгли, пока не бежали поганые.
– Чуда Божьего над татарами устрашились, – молвил один из князей Ряполовских, – и стихли…
Тут заговорил спокойно митрополит Иона, обращаясь к Василию Васильевичу:
– А ты, государь, сирот и черных людей прости за безрядье – велик их ущерб от татар: и избы их, и хлеб, и добра всякого много погибло. Все же бились они с врагами, на кремлевских стенах бились, живота не щадя. Они боле потеряли, чем и купцы и бояре вкупе.
– Яз, отче мой, – отвечает взволнованный Василий Васильевич, – им отворю свои амбары и житницы и лесу дам, пусть строятся…
Слушает Иван, а все же понять не может, в чем же чудо было и почему сироты боярский хлеб жгли. Решил он сам спросить поподробней у Юрия.
Как только трапеза кончилась, Иван пошел к себе в хоромы, позвав с собой брата.
– Вишь, – говорил он Юрию, сидя уже у себя в покоях, – митрополит всегда за сирот заступается. Верно он всегда сказывает. Помнишь, когда вез он нас к Шемяке, наказывал нам, что сироты для князя дороже сильных и богатых. Отдают они за государя все и даже живот свой.
Иван смолк. Глаза его вдруг потемнели, и сказал он сурово:
– Все же своеволье и грабеж пресекать надобно. Мыслю, зря отец им помочь дает. За содеянное бесчинство наказать их надобно беспощадно!
– Эх, Иване, – возмутился Илейка, – слушали вы все бояр токмо, а народ-то больше бояр содеял… Знаешь ты, как народ-то деял?
Загорелся Илейка и кричит уж во весь голос, от всего сердца:
– Слушай, Иване! Ведь не татары то хлеб у сирот сожгли. Не безумны же татары-то! Травы нет – спалило засухой, кормить коней нечем, а они хлеб жечь будут? Сами сироты хлеб свой сожгли. Рожь-то совсем поспела, да и яровые тоже. Вот татары и начали кормить коней хлебами, а сироты – хлеба свои жечь. Как сироты сожгли все круг Москвы – тощать стали кони ордынски, а оставайся татары еще под Москвой, пожди они еще, и кони падать бы стали… Бояре же да купцы и тивуны хлеб свой жечь не давали: стражу ставили. Силой у них жгли. От сего ордынцы-то и устрашились, потому при слабых конях не токмо воевать они не могут, но и в степь к собе не вернуться им. А тут слух еще – великий князь с войском подходит…
Ивана и Юрия, как громом, эти слова поразили. Враз понял Иван, как все произошло и что вовсе не Бог это чудо сотворил, а сироты.
– Яз, Илейка, – воскликнул Иван, – расскажу о сем государю и владыке Ионе! Прав ты, Илейка, во всем…
Этой зимой голос Ивана вдруг изменился – стал совсем иным. Исчезла в нем отроческая мягкость, и звучит он ровно и звонко, подобно отцовскому, но ниже, как-то особенно твердо и значительно. Иногда и сам Иван с удовольствием прислушивается, как хорошо звучит его голос, отдаваясь в груди.
Как-то, входя в покои отца, он, услышав разговор о себе, невольно задержался в сенцах у самой двери. У Василия Васильевича были только бабка да мать.
– Хошь и ты высок и дороден, сынок, – говорит бабка, – а Иванушка выше и дородней тобя, в деда своего.
– А голос-то мой, – перебил мать Василий Васильевич, – гуще, а мой… Лица же его по слепоте своей не ведаю.
– И баской, как ты, – ласково сказала Марья Ярославна, – а глаза мои. Токмо иной раз они какой-то страх наводят. Грозно иной раз глядит Иванушка.
– А девки, – засмеялся Васюк, – все ж хошь и робеют, а глаз с него не спущают.
– И то истинно, – согласилась бабка. – Ты, сынок, погладь его по щекам-то – борода пробивается, а усы и ранее того.
Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 167
