Ознакомительная версия. Доступно 18 страниц из 115
блаженства! Приближающаяся пустота властно предписывала мне упиваться полнотой настоящего. Каждое мгновение заранее приобретало нежный флер ностальгии: настанет день, когда ничего этого больше не будет.
И вот после полудня, в прохладе и тишине своего дома, мой сын навсегда уснул в моих объятиях. Долгое время я не мог прийти в себя. Младенцем я брал его на руки. И теперь, стариком, я по-прежнему держал его на руках. В чем разница? Теперь он уже не отвечал на мои улыбки…
Я похоронил Хама рядом с Бараком и Еленой, у подножия сросшихся деревьев. Потом, когда мы с семьей произнесли молитвы, я ощутил себя чужаком среди тех, кто видел во мне какого-то невнятного родственника, чье общество так любил Хам. Моя роль подходила к концу. Мне следовало исчезнуть.
Сколько еще времени это нестареющее тело будет заставлять меня жить?
Печаль казалась мне естественной; я полагал, что смогу избыть до конца свою грусть, сколь бы острой она ни была. Зато за пределами всякого горя меня терзал невыносимый вопрос: есть ли у меня еще желание жить? Такой жизнью? Я подумывал о том, чтобы повторить поступок Барака. Мой мир постепенно исчезал, а я – нет! Возможность избегать участи других людей, не расставаться больше с теми, кого я люблю, не исчезать вместе с ними не только не давала мне никаких привилегий – напротив, подвергала меня пытке. Эта затянувшаяся молодость, нелепая, необычная, беспощадная, глупая, и угнетала меня, и обрекала на уединение. Я проклинал Гениев, Духов, Богов за то, что они выдумали для меня новое одиночество – одиночество в непрерывном потоке времени. Если каждый познал отшельничество в пространстве, то я, и только я подвергался заточению во времени. Как жить с человеком, если не можешь разделить его уязвимость? Как сопутствовать дорогому существу, которое увядает, когда сам ты не подвластен увяданию? Как пережить смерть сына? И наверняка – будущих детей?
Я не получал ответа.
Ни от Богов, ни от Духов, ни от Демонов, ни от себя самого.
Это молчание отсрочило роковой поступок. Раздираемый слишком многими вопросами, чтобы их можно было решить одним взмахом ножа, я продолжил жить – не приняв такого решения и не испытывая такого желания.
Или, по крайней мере, мне так казалось.
* * *
После тридцати лет на одном месте я отправился в путь с котомкой за плечами.
Мир изменился. Племена перешли к оседлой жизни, что парадоксальным образом доказывали дороги. Во времена Охотников-Собирателей постоянные тропы почти не прослеживались, поскольку никакое перемещение не осуществлялось достаточно регулярно для того, чтобы оставить отпечаток в почве. Теперь, когда люди закрепились на земле, дороги появлялись буквально всюду: истоптанные ногами, отмеченные посохами, изборожденные копытами; многократно утрамбованная земля, по которой шли крестьяне, стада, торговцы или разносчики, бродившие с базара на базар. Росли и множились деревни. Кочевники попадались все реже.
Скитаясь, я обнаружил, что моя независимость вызывает непонимание. Тот факт, что человек может быть самодостаточным – в одиночку кормиться, селиться, одеваться, следить за своим здоровьем, – ошеломлял тех, с кем я встречался. Они принадлежали к составным общинам, где работы были распределены, полномочия разделены, умения раздроблены. Тот, кто разводил скот, уже не ткал, тот, кто ткал, не занимался животными. Конец самостоятельности! Каждый рассчитывал на другого. Беспомощность рыскала вокруг. Специализация сделала людей несамостоятельными. Люди зависели друг от друга и были обречены на коллективную жизнь.
Я чувствовал себя осколком исчезнувшего мира, в котором человек сам выпутывался из затруднений. Прежде каждый умел то же, что умели остальные; теперь каждый знал свое дело, понятия не имея о прочих ремеслах. Прежний мир сформировал время разделенного знания; новый склонялся ко времени общего неведения. Отныне деревенский житель отличался от своих соседей строго определенными навыками и походил на них только общей некомпетентностью. Их объединяло множество пробелов, а разобщало одно лишь умение [42].
Благодаря специализации ремесленники быстро прогрессировали. Тогда как Хам ограничивался обработкой чистой меди и чистого золота, кузнецы и ювелиры отваживались на легирование. Добавляя в медь олово, они получали более ковкий в горячем и более прочный в холодном состоянии металл – бронзу. Этот результат значительно улучшил предметы. Благодаря ему все изменилось: люди путешествовали, чтобы вести торговлю сырьем – наш край богат медью, имеет некоторый запас олова – и продажу орудий труда, ножей, мечей, шпаг и шлемов [43].
Одна деревня, Бирил, достигла совершенства в обработке бронзы. Ею управлял вождь нового типа. Звали его Зебоим. Он был жесток и желал, чтобы все это знали.
Зебоим правил этой огромной прибрежной деревней, обнесенной бревенчатыми стенами, проникнуть за которые можно было только по двум охраняемым мостам. Сам он пребывал в просторном жилище, окруженном домишками, которые охранял караул. Все способствовало тому, чтобы создать ощущение его значимости. Зебоим появлялся на церемониях в золотой маске – это делало его внушительным, величественным. Эта уловка окружала его внешность тайной. Не зная его в лицо и будучи в курсе, что порой он анонимно бродит среди них без своей металлической личины, люди на улицах следили за своими речами и поведением. Зебоим часто наказывал какого-нибудь человека за то, что тот злословил о нем или критиковал его действия. Казнь проходила публично. Глашатай призывал всех жителей присутствовать на ней. Перед притихшей и упорядоченной толпой на троне восседал Зебоим в своей сверкающей маске. На глазах снедаемых ужасом и возбуждением сельчан палач отрубал виновному голову, которую затем выставляли на всеобщее обозрение у входа в Бирил, над главными воротами, чтобы ее пожрали стервятники и вороны.
Зебоим правил при помощи ужаса. Он вербовал наемников. Официальный предлог? Защищать эту богатую деревню, вызывающую такую зависть соседей. На самом деле враги Зебоима находились прямо внутри крепостной стены, а его отряды обеспечивали внутренний порядок. Затем, когда опьянение властью привело Зебоима к стремлению господствовать над миром, его армия приступила к завоеванию соседних общин.
Была ли причина в Зебоиме, или все дело в бронзе? Неравенство между деревнями обострялось. Набеги, свидетелем которых я некогда был, происходили из-за временной нужды или зависти; в данном случае жестокость шла от системы. Мастерство порождало достаток, достаток требовал власти, власть требовала вооружения – и по мере того, как совершенствовалось вооружение, разгоралась агрессия.
Сознаться ли? Это показалось мне спасением: я решил завербоваться в армию Зебоима. Молодой, сильный, опытный, не испытывающий сомнений, я продавал свое тело тому, кто гарантировал мне постель, еду, чистую одежду. Зебоим меня нанял. Или скорее это был Керк, его рупор, его видимая часть, тот, кто осуществлял командование, распоряжался солдатами, руководил атаками – Зебоим
Ознакомительная версия. Доступно 18 страниц из 115
